Бублик сел рядом и лизнул её в щёку.

— Предатель, — прошептала Василиса.

— Неплохо для первого утра.

Она закрыла глаза.

Нет.

Только не он.

Василиса медленно повернула голову.

У забора стоял Степан.

Опирался рукой на перекладину, смотрел на неё и, что хуже всего, явно старался не смеяться.

Не получалось.

— Уйдите, — сказала она.

— Это мой забор.

— Отвернитесь от моего унижения.

— Не могу. Исторический момент.

— Если вы сейчас засмеётесь, я брошу в вас… — она посмотрела вокруг, — чем-нибудь органическим.

— Помидоры слева. Но они ещё зелёные.

— Спасибо за подсказку.

— Не за что.

Степан легко перемахнул через низкий участок забора и оказался в бабушкином огороде.

Василиса нахмурилась.

— Вам кто разрешил?

— Твоя бабушка вчера сказала заходить, когда нужно.

— Сейчас не нужно.

— Ты сидишь на петрушке.

Она замерла.

— На чём?

— На петрушке.

Василиса медленно посмотрела вниз.

— О нет.

— Укроп вон там.

Он кивнул правее.

Василиса проследила взглядом.

Там росло зелёное пушистое растение, которое выглядело подозрительно укропно.

— Я почти угадала.

— Ты собрала свёкольную ботву, морковь и, кажется, сорняки.

— Это авторская смесь.

Он наконец рассмеялся.

Низко.

Тепло.

Возмутительно красиво.

Василиса подняла на него глаза.

— Вы правда смеётесь над девушкой, которая пострадала при исполнении сельскохозяйственного долга?

— Да.

— Как грубо.

— Зато честно.

Он протянул ей руку.

Она посмотрела на ладонь.

Большую. Загорелую. С короткими пальцами, следами работы и парой царапин.

Опасная ладонь.

Из тех, которые не похожи на руки мальчиков из университета, идеально гладкие и бесполезные.

Василиса сглотнула.

— Я сама.

Попыталась встать.

Нога скользнула.

Она снова плюхнулась на грядку.

Степан даже не сказал “я же говорил”.

И это было почти хуже.

Он просто снова протянул руку.

— Давай, девочка.

Василиса медленно подняла голову.

Воздух похолодел.

Даже Бублик, кажется, понял, что сейчас будет опасно.

— Что вы сказали?

Степан замер.

На лице мелькнуло запоздалое осознание.

Вспомнил, значит.

Что там её отец говорил? Не называй девочкой.

Поздно, Орлов.

Очень поздно.

— Я сказал…

— Нет-нет. Не надо отматывать. Я прекрасно услышала.

Она встала сама.

На этот раз — из чистой ярости.

Сарафан был в земле, колено — в грязи, волосы выбились из укладки, на щеке, вероятно, остался след языка Бублика.

Но Василиса стояла с таким достоинством, будто под ней был не огород, а красная дорожка Каннского фестиваля.

— Во-первых, мне девятнадцать.

— Я знаю.

— Откуда?

Степан на секунду замолчал.

Слишком на секунду.

Василиса прищурилась.

— От бабушки, наверное, — сказал он.

— Конечно.

— Во-вторых? — спросил он.

— Во-вторых, “девочка” — это не обращение. Это способ получить проблемы.

Он опустил взгляд на её грязный сарафан.

— Ты и без меня справляешься.

— Вы хотите продолжить?

— Нет.

— Мудро.

— Слушай…

— Нет, это вы слушайте, Степан. Я, конечно, попала сюда против воли, не отличаю укроп от ботвы и нахожусь в конфликте с вашим пернатым участковым. Но это не значит, что со мной можно говорить как с ребёнком.

Он смотрел на неё внимательно.

Уже без смеха.

И это почему-то сбивало сильнее, чем его насмешки.

— Принял, — сказал он.

Василиса моргнула.

— Что?

— Принял. Больше не буду.

Она была готова к спору.

К усмешке.

К фразе в стиле “успокойся”.

Но он просто… услышал.

Невыносимо.

С такими мужчинами трудно ругаться. Приходится придумывать новые поводы.

— Хорошо, — сказала она с подозрением.

— Но из грядки тебя всё равно надо вытащить.

— Я уже стою.

— На клубнике.

Василиса посмотрела вниз.

— Ой.

Степан вздохнул, шагнул ближе и, не спрашивая, подхватил её за талию.

Мир резко изменился.

Его ладони оказались горячими даже через тонкую ткань сарафана. Сильными. Уверенными. Он поднял её легко — слишком легко — и переставил на дорожку между грядками.

Всего пара секунд.

Но Василисе хватило.

Хватило, чтобы почувствовать тепло его тела рядом. Запах — свежий воздух, дерево, трава, немного дыма и мужчина. Не парфюм. Не дорогой одеколон. Просто он.

Неприлично настоящий.

Она застыла.

Степан тоже не сразу убрал руки.

Их взгляды встретились.

Очень близко.

Слишком близко.

Василиса вдруг поняла, что у него глаза не просто тёмные, а серо-карие, с золотистыми крапинками. И что на щеке у него маленький шрам. И что если он сейчас чуть наклонится…

Нет.

Стоп.

Он не наклонится.

А она не будет об этом думать.

Степан медленно отпустил её талию.

— Осторожнее, — сказал он тише.

— Я была осторожна, пока собака не совершила покушение.

Бублик гавкнул, будто гордился.

Степан посмотрел на пса:

— Вижу.

Василиса отряхнула сарафан.

Бесполезно.

Грязь стала частью концепции.

— Прекрасно, — сказала она. — Первый день, и я уже похожа на невесту болотного царя.

— Белое тебе всё равно идёт.

Она резко подняла глаза.

Степан смотрел спокойно.

Но в его взгляде было то, чего секунду назад не было.

Не насмешка.

Оценка.

Мужская.

Тёплая.

Опасная.

Василиса почувствовала, как внутри что-то дрогнуло.

И разозлилась ещё сильнее.

— Не пытайтесь быть милым. Вам не идёт.

— Я и не пытался.

— Вот именно.

Он усмехнулся.

— Укроп возьмёшь?

— Да.

— Тот, что настоящий?

— Было бы желательно.

Он наклонился, сорвал несколько пучков с нужной грядки и положил в корзинку.

Василиса смотрела на его руки.

Опять.

Господи, что с ней?

В Москве у неё были ухажёры. Красивые, стильные, с машинами, ресторанами, дорогими подарками и идеальными сторис. Никто из них не заставлял её терять мысль, просто сорвав укроп.

Это было унизительно.

— Спасибо, — сказала она сухо.

— Пожалуйста.

— И не надо смотреть так, будто я городская катастрофа.

— Ты и есть городская катастрофа.

— Я предупреждала про проблемы?

— Да.

— Так вот, вы их заслужили.

Степан опёрся плечом о забор.

— И что ты сделаешь?

Она шагнула ближе.

Неосмотрительно.

Но Василиса вообще редко была осмотрительной, когда её задевали.

— Пока думаю.

— Опасно.

— Вам?

— Нам обоим.

Снова эта плотная пауза.

Солнце уже поднялось выше, золотило её рыжие волосы, его лицо, землю на её сарафане. Бублик копал что-то рядом. Где-то кудахтали куры. Вдалеке Архип издал звук, похожий на осуждение.

Но всё это стало фоном.

Степан смотрел на неё так, будто пытался вспомнить, почему ему нельзя.

А Василиса смотрела на него так, будто собиралась выяснить, сколько именно у него выдержки.

И это было ужасно.

Потому что они едва знали друг друга.

Потому что он был старше.

Потому что он был какой-то слишком взрослый, слишком спокойный, слишком уверенный в себе.

Потому что отец отправил её сюда в безопасность.

А не в соседний огород, где фермер с руками греховного назначения говорит ей “девочка” и потом смотрит так, что у неё внутри начинаются беспорядки.

Первой опомнилась она.

— Мне пора, — сказала Василиса.

— На спасение петрушки?

— На завтрак.

— Ты уже завтракала.

— На моральное восстановление.

— После грядки?

— После вас.

Он улыбнулся.

— Тогда удачи.

— Она мне понадобится.

Василиса подняла корзинку и пошла к дому, стараясь не оглядываться.