Василиса приоткрыла один глаз.

— Ба, который час?

— Полседьмого.

Она медленно села.

— Ночи?

— Утра.

— У вас тут что, армия?

— Куры ждать не будут.

— А я при чём к курам?

— Познакомитесь.

Василиса уставилась на дверь.

— Ба, я приехала переждать папины проблемы, а не вступать в отношения с птицеводством.

— Ничего, птички полезные. Характер воспитывают.

— У меня уже есть характер.

— Вот и проверим качество.

Дверь закрылась.

Василиса посмотрела на потолок.

Потом на телефон.

Одна палочка связи появилась и тут же исчезла, будто издеваясь.

— Предатель, — сказала она телефону.

Потом встала.

Раз уж утро решило наступить без её согласия, надо было хотя бы выглядеть достойно.

Она открыла чемодан и задумалась.

Деревня требовала практичности.

Но Василиса Королёва не собиралась сдаваться без боя.

Через двадцать минут она вышла из комнаты в лёгком белом сарафане, джинсовой куртке, с распущенными рыжими волосами и безупречным макияжем формата “я просто проснулась такой, но на самом деле потратила пятнадцать минут и три средства”.

На кухне бабушка замерла с половником в руке.

— Ты куда такая?

— Завтракать.

— В белом?

— Это цвет надежды.

— Это цвет, который умрёт к обеду.

— Ба, не будь пессимисткой.

Мария Петровна поставила перед ней тарелку с блинами, творогом, сметаной и вареньем.

— Я реалистка. Здесь белое живёт недолго.

Василиса села за стол.

— Я буду осторожна.

— Сказала девушка, которую вчера за пять минут испачкала собака.

— Это было нападение.

— Бублик просто любит людей.

— Он любит их всем телом и грязными лапами.

Бабушка усмехнулась.

Василиса взяла блин, намазала вареньем и вдруг замерла от удовольствия.

— Ба…

— Что?

— Это незаконно вкусно.

— Ешь.

— Я в Москве за такие блины отдала бы полстипендии.

— У тебя стипендия есть?

— Теоретически.

— А практически?

— Папа.

Бабушка покачала головой, но без осуждения.

— Ничего. Тут научишься ценить простое.

— Простое — это когда кофе варится нормально, а не когда петух орёт в шесть утра.

— Петух тоже простой.

— Петух — террорист.

За окном, будто услышав, петух снова выдал победное:

— Кукареку!

Василиса ткнула вилкой в воздух.

— Видишь? Провоцирует.

Бабушка рассмеялась.

И Василиса тоже невольно улыбнулась.

Было странно: она сидела на старой кухне, ела блины, спорила с бабушкой о петухе и почти не думала о том, что отец в Москве влип во что-то опасное.

Почти.

Потому что телефон лежал на подоконнике, ловя свою жалкую палочку связи, и каждую минуту Василиса бросала на него взгляд.

Сообщений от отца не было.

Ни одного.

Её улыбка постепенно исчезла.

Бабушка заметила.

— Он позвонит, как сможет.

— Ты знаешь, что случилось?

Мария Петровна отвела взгляд к плите.

Вот так.

Значит, знает.

Или догадывается.

— Ба.

— Твой отец просил не лезть.

— Он всех просит не лезть. Это его любимое хобби.

— Лисонька…

— Мне девятнадцать, а не девять.

— Я знаю.

— Тогда почему все разговаривают со мной так, будто я фарфоровая?

Бабушка поставила чашку с чаем на стол и села напротив.

— Потому что ты у нас одна.

Это прозвучало тихо.

И сразу больно.

Василиса опустила взгляд.

Мама умерла семь лет назад. После неё они с отцом остались вдвоём — каждый со своей болью и своими способами не говорить о ней. Отец пытался защитить Василису от всего мира. Василиса пыталась доказать, что мир ей не страшен.

Получалось плохо у обоих.

— Я не хочу, чтобы меня прятали, — сказала она.

— Иногда спрятаться — не слабость.

— А что?

— Возможность переждать бурю.

Василиса посмотрела в окно.

За стеклом виднелся соседний двор.

И Степан.

Конечно.

Он вёл лошадь к загону. Большую, гнедую, красивую. Сам был в серой футболке, старых джинсах и сапогах. Волосы влажные, будто он уже успел умыться холодной водой или искупаться в росе, как герой клипа для женщин с хрупкой психикой.

Василиса мысленно застонала.

Ну почему он не мог быть, например, низким, лысым и с неприятной привычкой громко жевать?

Почему он выглядел так, будто деревня лично вырастила его из солнца, земли и женских ошибок?

Степан что-то сказал лошади, провёл рукой по её шее, и животное послушно ткнулось мордой ему в плечо.

Василиса поймала себя на том, что смотрит.

Опять.

Бабушка тихо хмыкнула.

— Не начинай, — сказала Василиса, не оборачиваясь.

— Я молчу.

— Ты молчишь очень громко.

— Просто Стёпа с животными хорошо ладит.

— С гусями тоже?

— Архип никого не признаёт. Степу уважает.

— У Архипа плохой вкус.

— Зато у тебя, кажется, хороший.

Василиса резко повернулась.

— Ба!

— Ешь блины, красотка.

Она взяла блин с таким видом, будто он был щитом.

— Меня не интересует ваш Степан.

— Он не наш.

— Тем более.

— Свободный, между прочим.

— Мне уже докладывали.

— Бывшая только всё ходит вокруг.

— Мне всё ещё неинтересно.

— Конечно. Поэтому ты так быстро ответила.

Василиса уткнулась в чай.

Прекрасно.

Деревня только началась, а бабушка уже вела себя как опытный продюсер романтического шоу.

Через час выяснилось, что Василиса всё-таки была права насчёт белого сарафана.

Он был обречён.

— Лисонька, сходи в огород, нарви укропа.

Василиса замерла посреди кухни.

— Я?

— А кто? Пушкин?

— Ба, я не против укропа как концепции, но я не знаю, как он выглядит в природе.

Бабушка уставилась на неё.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Укроп?

— В салате узнаю. В дикой среде — нет.

Мария Петровна медленно перекрестилась.

— Господи, столица.

— Не осуждай. У нас есть доставка.

— Вот корзинка. Выйдешь за дом, грядки справа. Укроп — такой зелёный, пушистый.

— Ба, там всё зелёное.

— Если сорвёшь морковную ботву, я пойму.

— Поддержка семьи бесценна.

Василиса взяла корзинку и вышла во двор.

На пороге её встретил Бублик.

Он сидел, высунув язык, и смотрел на неё с таким восторгом, будто ждал всю жизнь именно этого момента.

— Нет, — сразу сказала Василиса. — Ты остаёшься.

Бублик встал.

— Я сказала нет.

Он вильнул хвостом.

— Это не переговоры.

Бублик пошёл за ней.

— Ты вообще понимаешь русский?

Пёс радостно гавкнул.

— Понятно. Как большинство мужчин — слышишь только удобное.

Она обогнула дом и увидела огород.

Это был не огород.

Это было зелёное царство, где всё росло в рядах, кучах, кустах, хвостах и подозрительных зарослях. Василиса остановилась, держа корзинку, и почувствовала себя участницей реалити-шоу “Выжить среди растений”.

— Так, — сказала она. — Укроп. Зелёный. Пушистый.

Всё было зелёным.

Половина — пушистой.

Она присела у ближайшей грядки.

— Ты укроп?

Растение не ответило.

— Молчишь. Подозрительно.

Она осторожно сорвала пару веточек и понюхала.

Пахло… травой.

— Может быть.

Через пять минут в корзинке лежало что-то зелёное.

Разное.

Скорее всего, не всё законное.

Василиса выпрямилась, довольная собой, но в этот момент Бублик радостно метнулся за бабочкой и врезался в неё боком.

— Бублик!

Она потеряла равновесие.

Корзинка полетела в одну сторону.

Василиса — в другую.

И приземлилась прямо на грядку.

Мягко.

Влажно.

С хрустом чего-то, что, вероятно, было бабушкиной надеждой.

Несколько секунд она сидела в земле, не двигаясь.

Белый сарафан умер.

Без шансов на реанимацию.