Так, будто хотел сказать что-то.

Или закончить начатое.

Потом развернулся и выбежал под дождь.

Василиса осталась в конюшне одна.

В его рубашке.

С мокрыми волосами.

С сердцем, которое вело себя неприлично.

— Ну прекрасно, — сказала она Грозе, которая спокойно жевала сено. — Нас прервал бык.

Лошадь фыркнула.

— Не смотри так. У тебя личная жизнь тоже не сахар, тебя зовут Гроза.

Снаружи доносились крики, топот, лай и гусиное участие в драме.

Василиса подошла к дверям и выглянула.

Дождь лил стеной.

Во дворе царил хаос.

Мишка бежал с верёвкой. Бублик носился кругами, уверенный, что всё это игра. Архип гонялся за Бубликом. Гром, огромный тёмный бык, действительно стоял возле открытых ворот и выглядел так, будто собирался переосмыслить границы фермерского хозяйства.

А Степан шёл к нему.

Спокойно.

Без резких движений.

Под дождём.

Мокрая футболка прилипла к спине, волосы потемнели от воды, плечи были напряжены. Он говорил что-то низко, ровно, вытянув руку вперёд.

Василиса смотрела, забыв дышать.

Это было не кино.

Не красивая сцена для впечатления.

Это было опасно.

По-настоящему.

Гром мотнул головой.

Мишка замер.

Степан сказал что-то резче.

Бык остановился.

Секунда.

Другая.

Потом Степан медленно взял верёвку у Мишки, сделал петлю, шагнул ближе и каким-то невероятным образом сумел зацепить её за ошейник.

Василиса выдохнула только тогда, когда Гром послушно сделал шаг назад.

— Псих, — прошептала она. — Настоящий псих.

— Это ты о нём или о быке?

Василиса вздрогнула.

У входа в конюшню стояла Кира.

С зонтом.

Сухая.

Красивая.

В идеально сидящем плаще цвета сливок.

И, разумеется, увидела Василису в рубашке Степана.

Взгляд Киры задержался на ней.

На рубашке.

На голых руках, выглядывающих из широких рукавов.

На мокрых волосах.

На лице, которое, вероятно, всё ещё хранило следы почти-поцелуя.

Василиса выпрямилась.

— О Степане, — сказала она.

Кира медленно сложила зонт.

— Вижу, ты быстро осваиваешься на ферме.

— Дождь. Мокрая одежда. Рубашка. Логическая цепочка простая.

— Конечно.

— Если хотите, могу нарисовать схему.

Кира улыбнулась.

Не тепло.

— Не нужно. Я и так многое понимаю.

— Сомневаюсь.

В этот момент Степан вошёл в конюшню.

Мокрый насквозь.

Дождь стекал по лицу, по шее, по футболке. Он выглядел мрачным, злым и очень живым.

— Кира? — спросил он, увидев её.

Василиса сразу уловила: он не ожидал.

И не обрадовался.

Кира тоже это поняла.

— Привезла документы по поставке. Ты просил подписать до вечера.

— Я сказал передать Мишке.

— Решила сама.

Повисла пауза.

Очень неприятная.

Степан перевёл взгляд на Василису.

И на долю секунды всё остальное исчезло.

Кира, дождь, бык, ферма.

Он просто смотрел на неё в своей рубашке так, будто только сейчас вспомнил, где они остановились.

Потом сжал челюсть.

— Ты замёрзла? — спросил он.

Кира едва заметно подняла бровь.

Василиса улыбнулась.

Сладко.

Опасно.

— Нет. Ваша рубашка отлично справляется.

Мишка, появившийся позади Степана, издал звук, похожий на подавленный кашель.

Степан даже не повернулся.

— Мишка.

— Я ничего.

— Иди проверь ворота.

— Уже ушёл.

Он исчез.

Кира посмотрела на Степана.

— Ты занят.

— Да.

— Вижу.

— Документы оставь на столе в офисе.

— Конечно.

Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась и сказала, не оборачиваясь:

— Мария Петровна знает, что Василиса здесь?

Василиса почувствовала, как внутри вспыхнула злость.

Вот оно.

Не ревность.

Не боль.

Именно попытка поставить её на место.

Девочка.

Под присмотром.

Степан ответил первым:

— Василиса сама решает, где ей быть.

Она резко посмотрела на него.

Кира тоже.

Дождь шумел по крыше.

Степан стоял мокрый, уставший, но голос его был спокойным и твёрдым.

— Если захочет, сама позвонит бабушке, — добавил он.

Василиса не сразу смогла вдохнуть.

Потому что это было маленькое.

Но важное.

Он не сказал: “Я провожу”.Не сказал: “Её бабушка знает”.Не сказал: “Я отвечаю”.

Он сказал: сама решает.

Кира молча кивнула.

— Хорошо.

И ушла под дождь.

В конюшне стало тише.

Степан провёл рукой по мокрым волосам.

Василиса смотрела на него.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не сделали из меня ребёнка.

Он усмехнулся без веселья.

— Учусь.

— Получилось почти хорошо.

— Почти?

— Не расслабляйтесь.

Он сделал шаг ближе.

— Не собирался.

Снова.

Между ними снова стало то самое напряжение.

Только теперь оно было ещё сильнее, потому что их почти-поцелуй уже существовал. Даже если не случился.

Он стоял перед ней мокрый, тяжело дышащий после быка, с тёмными глазами и водой на скулах.

Василиса вдруг поняла: если сейчас они останутся одни ещё на минуту, она сама сделает тот шаг.

И пусть потом весь Студёный обсуждает, что городская сошла с ума в конюшне.

— Мне нужно домой, — сказала она быстро.

Степан посмотрел на дождь.

— Ливень.

— Я переживу.

— У тебя нет зонта.

— Он погиб героически.

— Я отвезу.

Она прищурилась.

Он поднял ладони.

— Это предложение.

— Вы быстро обучаетесь.

— У меня хороший стимул.

— Какой?

Он посмотрел на неё.

Медленно.

— Не злить тебя чаще необходимого.

Она фыркнула, но улыбку не удержала.

— Ладно. Отвезёте. Но рубашку я верну позже.

Его взгляд стал темнее.

— Оставь пока.

— Почему?

— Потому что тебе в ней тепло.

Пауза.

— И потому что мне нравится, что она на тебе.

Василиса замерла.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

— Степан.

— Знаю.

— Вы опять говорите то, что не должны.

— Да.

— И что с этим делать?

Он подошёл совсем близко.

Не касаясь.

Но так, что она чувствовала тепло его тела даже сквозь влажный воздух.

— Пока? — спросил он тихо.

Она сглотнула.

— Ненавижу это слово.

— Тогда сейчас просто отвезу тебя домой.

— А потом?

Он посмотрел на её губы.

На этот раз дольше.

— А потом нам обоим придётся решить, насколько плохая это идея.

Василиса подняла глаза.

— А если очень плохая?

Степан почти улыбнулся.

— Самые плохие идеи обычно труднее всего забыть.

Снаружи снова громыхнуло.

Архип гоготнул так, будто подписал протокол.

Василиса медленно выдохнула.

— Везите меня домой, Орлов.

— Как скажешь, Лиса.

И когда он произнёс это имя, она уже не стала спорить.

Потому что спорить было бесполезно.

Потому что рубашка пахла им.

Потому что губы всё ещё помнили несостоявшееся касание.

И потому что плохая идея уже давно перестала быть просто идеей.

Она становилась направлением.

Глава 7 Плохие идеи не исчезают после дождя

До дома Василиса ехала в чужой рубашке и пыталась не думать о том, что это уже звучит как начало неприятностей.

Пикап Степана медленно полз по размытой дороге. Дождь бил по лобовому стеклу плотными косыми струями, дворники скрипели туда-сюда, разрезая мутную воду на секунды видимости. За окном проплывали мокрые заборы, тёмные яблони, крыши домов и лужи, в которых отражалось серое небо.

В салоне было тепло.

И слишком тесно — не физически, нет. Места хватало. Просто всё вокруг будто сжалось до запаха мокрой кожи, сена, дождя и Степана. Его рубашка на Василисе пахла им так явно, что невозможно было сделать вид, будто это просто вещь.