Это было очень плохой идеей.

Очень.

— Мне где переодеться?

Степан указал на небольшую комнату сбоку.

— Там подсобка. Я отвернусь.

— А вдруг не отвернётесь?

Он посмотрел на неё.

Серьёзно.

— Отвернусь.

И вот именно от этой серьёзности стало почему-то труднее дышать.

Она ушла в подсобку, закрыла за собой деревянную дверь и прислонилась к ней спиной.

— Так, — прошептала себе. — Просто рубашка. Просто фермер. Просто дождь.

Футболка снялась с трудом, потому что влажная ткань цеплялась за кожу. Василиса быстро натянула рубашку Степана. Та оказалась огромной — почти до середины бёдер. Рукава закрывали ладони. Ткань была мягкой, нагретой его телом или просто хранившей запах.

Она застегнула пуговицы, посмотрела вниз и тихо выругалась.

Потому что выглядело это не “практично”.

Это выглядело…

Слишком интимно.

Как будто она не просто пережидает дождь на ферме.

Как будто она уже принадлежит этому месту.

Его рубашке.

Его запаху.

Его взгляду, который наверняка станет невозможным, когда она выйдет.

— Соберись, Королёва, — прошептала она.

Потом открыла дверь.

Степан стоял у стойла Грозы, повернувшись спиной. Услышав её шаги, обернулся.

И замер.

Вот прямо совсем.

Василиса сразу поняла: да.

Взгляд стал невозможным.

Он скользнул по ней всего на секунду. Очень быстро. Почти прилично.

Но этой секунды хватило, чтобы у неё внутри что-то вспыхнуло.

Рубашка была слишком большой. Волосы мокрые. Ноги в джинсах, кроссовки в грязи, лицо без привычного контроля.

А он смотрел так, будто все её столичные платья не производили такого эффекта, как его старая фланелевая рубашка на ней.

— Что? — спросила она, пытаясь звучать дерзко.

Голос вышел тише обычного.

— Ничего.

— У вас опять лицо “ничего”.

— Да.

— И что оно означает?

Степан медленно выдохнул.

— Что рубашка тебе идёт.

Сердце предательски ударило.

— Белое тоже шло.

— Это лучше.

— Потому что ваше?

Он посмотрел ей в глаза.

Пауза.

Дождь грохотал по крыше.

Лошади тихо шевелились в стойлах.

— Да, — сказал он.

Просто.

Низко.

Без усмешки.

Василиса перестала дышать на секунду.

— Степан…

— Я знаю.

— Что знаете?

— Что не должен был это говорить.

Она сжала пальцы в слишком длинных рукавах.

— А вы много чего не должны.

— Очень много.

— И всё равно говорите.

— Не всегда успеваю остановиться рядом с тобой.

Слова были тихими, но ударили сильнее грома.

Василиса опустила взгляд.

На его руки.

На свои рукава.

На мокрую куртку, брошенную на ящик.

Ей нужно было злиться.

Она всё ещё злилась.

Но злость становилась странной. Тёплой. Беспомощной. Она уже не защищала так хорошо, как раньше.

— Я не простила вас, — сказала Василиса.

— Знаю.

— И отца тоже.

— Понимаю.

— Но я не хочу, чтобы вы снова делали вид, будто между нами ничего нет.

Степан застыл.

Впервые она сказала это прямо.

Не намёком. Не колкостью. Не вопросом.

Между нами.

Он медленно подошёл ближе.

Не вплотную.

Но достаточно, чтобы она почувствовала его тепло.

— А что между нами есть, Лиса?

Имя прозвучало мягко.

Тихо.

Почти опасно.

Василиса подняла глаза.

— Я спросила первая.

Он едва заметно улыбнулся.

— Нет. Ты сказала.

— Тогда отвечайте.

— Есть притяжение, от которого у меня сносит голову.

Она замерла.

Он продолжил, глядя прямо:

— Есть твой отец, которому я дал слово. Есть разница в возрасте, из-за которой я каждую минуту напоминаю себе быть умнее. Есть то, что ты приехала сюда не от хорошей жизни. Есть опасность, о которой я не могу тебе рассказать. И есть ты в моей рубашке, из-за чего все разумные доводы звучат всё слабее.

Василиса молчала.

Потому что такого ответа она не ожидала.

Ни одной шутки.

Ни одной попытки спрятаться.

Только правда.

Не вся.

Но его — да.

— Мне девятнадцать, — сказала она.

— Я помню.

— Но я не ребёнок.

— Я уже понял.

— Я могу ошибаться.

— Все могут.

— И могу хотеть то, что мне, возможно, не стоит хотеть.

Его взгляд стал темнее.

— Не продолжай, если не уверена.

— Почему?

— Потому что я и так держусь на честном слове.

Внутри у неё всё дрогнуло.

Горячо.

Сильно.

Пугающе.

Она сделала шаг ближе сама.

— А если я хочу, чтобы вы перестали держаться?

Степан резко выдохнул.

Его лицо стало жёстким, собранным, будто он физически заставил себя не двинуться.

— Лиса.

— Что?

— Не играй.

— Я не играю.

— Ты злишься.

— Да.

— Тебе больно из-за отца.

— Да.

— Ты можешь хотеть не меня, а доказать себе, что сама решаешь.

Василиса почувствовала, как слова задели.

Но не потому, что были обидными.

Потому что были умными.

Потому что он видел.

Слишком хорошо.

— А вы всегда так портите моменты психологическим анализом?

— Только когда пытаюсь не наделать ошибок.

— Может, я сама хочу ошибиться.

— А я не хочу быть твоей ошибкой.

Она замолчала.

Эта фраза прозвучала так тихо, что почти потерялась в шуме дождя.

Но Василиса услышала.

И злость вдруг снова стала мягче.

— Вы боитесь не меня, — сказала она.

— Нет.

— Себя?

Он посмотрел на неё.

И не ответил.

Ответ был в молчании.

Она подошла ещё на шаг.

Теперь между ними оставалось совсем мало места.

Его рубашка касалась её колен, мокрые волосы лежали на плечах, сердце стучало так громко, что, наверное, слышала даже Гроза.

— Я не прошу вас обещать мне вечность, — сказала Василиса. — И не прошу забыть, кто мой отец. Но не решайте за меня, что я чувствую. Я ненавижу, когда за меня решают.

Степан поднял руку.

Медленно.

Так, чтобы она успела отступить, если захочет.

Она не отступила.

Его пальцы коснулись её мокрой пряди у виска. Осторожно убрали её за ухо.

Так просто.

Так нежно.

Что у Василисы перехватило горло.

— Я стараюсь, — сказал он.

— Плохо.

— Знаю.

— Тренируйтесь.

Он улыбнулся.

Едва заметно.

Потом его взгляд опустился к её губам.

На этот раз он не успел скрыть.

Василиса почувствовала, как всё тело напряглось в ожидании.

Он был близко.

Слишком близко.

Она могла сделать ещё полшага.

Могла.

И он бы, наверное, не отступил.

Или отступил бы.

И это неизвестно было почти невыносимым.

— Если я сейчас тебя поцелую, — сказал Степан низко, — назад будет сложнее.

— А вы планировали назад?

Он закрыл глаза на секунду.

— Я планировал быть разумным.

— И как?

— Плохо.

Василиса поднялась на носки.

Совсем немного.

Этого хватило, чтобы воздух между ними стал горячим.

Он наклонился.

Медленно.

Давая ей время передумать.

Она не передумала.

Их губы почти коснулись.

Почти.

Почти — самое жестокое слово на свете.

Потому что именно в этот момент снаружи раздался истошный крик Мишки:

— Стёпа! Там Гром ворота выбил!

Степан застыл.

Василиса тоже.

Где-то за стеной грохнуло.

Потом Бублик залаял.

Архип гоготнул так, будто лично предсказывал катастрофу.

Степан резко отстранился.

— Чёрт.

Василиса медленно выдохнула.

— Конечно. Бык.

— Оставайся здесь.

Она вскинула голову.

Он успел сам себя остановить.

— Пожалуйста, — добавил он.

Это было почти смешно.

Если бы её губы всё ещё не горели от несостоявшегося поцелуя.

— Идите уже, — сказала она.

Он посмотрел на неё ещё секунду.