Когда он открыл глаза, в них было столько нежности, что Василиса почти пожалела о своей смелости.

Почти.

— Я влюбился в тебя, Василиса Королёва, — сказал он тихо. — Очень не вовремя. Очень неправильно. Очень сильно.

Она усмехнулась сквозь слёзы.

— У вас всё ещё проблемы с романтичностью.

— Почему?

— “Неправильно” можно было убрать.

— Но это правда.

— А “сильно” оставить.

Он улыбнулся.

— Сильно.

Она сделала шаг ближе.

— Вот так лучше.

Степан коснулся её лица.

— Можно?

Она подняла бровь.

— После всего вы спрашиваете?

— Теперь особенно.

Сердце Василисы сжалось.

— Можно.

Он поцеловал её.

Не осторожно, как в первые разы, когда между ними стояли запреты, страх и чужие обещания.

И не отчаянно, как перед опасностью.

А спокойно.

Глубоко.

Так, будто они никуда не спешат.

Так, будто после всех маршрутов, аварий, пожаров и разоблачений у них наконец появилась минута, которая принадлежит только им.

Когда они отстранились, Василиса прислонилась лбом к его груди.

— Я всё ещё могу уехать в Москву, — сказала она.

— Знаю.

— И вы всё ещё можете попросить.

— Позже.

Она улыбнулась.

— Упрямый.

— Учусь терпению.

— Плохо?

— Мучительно.

Из-за куста раздалось громкое:

— Га.

Василиса даже не повернулась.

— Архип, если ты сейчас расскажешь бабушке…

Гусь вышел из темноты в своей красной повязке “СБ” и посмотрел на них с профессиональным неодобрением.

Степан тихо сказал:

— Он на службе.

— Он сплетник.

— Это часть службы безопасности.

Василиса рассмеялась.

По-настоящему.

Легко.

И этот смех, кажется, услышали в доме, потому что в кухне тут же распахнулась форточка, и голос Марии Петровны донёсся до сада:

— Если вы там целуетесь, то Архип уже доложил!

Василиса закрыла лицо руками.

— Я ненавижу эту деревню.

Степан улыбнулся.

— Нет.

Она посмотрела на него.

— Нет?

— Ты уже немного её любишь.

Василиса посмотрела на дом.

На тёплые окна.

На бабушку в проёме форточки.

На гуся с повязкой.

На Степана рядом.

На яблоню, под которой ловила связь и нашла больше, чем собиралась.

— Возможно, — сказала она. — Но не говорите никому.

Архип гоготнул.

Степан покосился на него.

— Поздно.

Василиса рассмеялась снова.

И впервые за долгое время этот смех не был способом не заплакать.

Он был просто смехом.

Живым.

Настоящим.

Домой — это не всегда место.

Иногда это люди, которые видели тебя в страхе, злости, глупости, слезах, сапогах с ромашками и всё равно оставили тебе место за столом.

И Василиса вдруг подумала, что, возможно, когда Степан всё-таки попросит её остаться, ответ уже начнёт жить в ней раньше, чем она решится произнести его вслух.

Глава 23 Попроси меня остаться

Через три дня после задержания Белова в Студёное приехал Александр Королёв.

Не как грозный московский бизнесмен.

Не как человек, вокруг которого обычно собирались водители, помощники, звонки, переговоры и ощущение, что воздух тоже работает по его расписанию.

А как упрямый раненый мужчина в серой кофте, с повязкой под рубашкой, с бледным лицом и пакетом больничных документов в руках.

Мария Петровна встретила его у ворот.

Сначала долго смотрела.

Потом сказала:

— Выглядишь ужасно.

Александр кивнул.

— Я тоже рад вас видеть.

— Не дерзи. Раненым можно только кашу и благодарность.

— Я ненавижу кашу.

— Значит, будешь благодарить.

Василиса стояла на крыльце и смотрела на отца, не двигаясь.

Она думала, что бросится к нему сразу. Или наоборот — будет холодной, собранной, взрослой. За эти дни она представляла эту встречу десятки раз: что скажет, как посмотрит, будет ли злиться, сможет ли обнять.

В реальности всё оказалось проще.

Отец поднял на неё глаза.

И она увидела в них усталость.

Вину.

Любовь.

И страх, что между ними уже что-то сломалось окончательно.

Василиса спустилась с крыльца.

Медленно.

А потом всё-таки обняла его.

Осторожно, чтобы не задеть рану.

Александр замер всего на секунду.

Потом обнял в ответ так крепко, будто держал не дочь, а шанс, который боялся потерять.

— Привет, пап, — сказала она в его плечо.

— Привет, Вася.

Голос у него дрогнул.

Она услышала.

И не стала делать вид, что нет.

— Ты плохо выглядишь.

— Уже сказали.

— Значит, правда.

— Семейная поддержка у нас специфическая.

— Зато честная.

Он чуть отстранился и посмотрел на неё.

На кулон у шеи.

На лицо.

На глаза, в которых за последние дни стало больше того, что он не видел раньше.

Или не хотел видеть.

— Ты тоже изменилась, — сказал он.

Василиса пожала плечами.

— У меня была насыщенная деревенская программа.

— Гуси, преступления, пожар?

— И оладьи.

— Да, это многое меняет.

Сзади послышалось важное гоготание.

Архип стоял у калитки в своей красной повязкеСБ и внимательно оценивал приехавшего.

Александр медленно повернул голову.

— Это…

— Архип, — сказала Василиса. — Служба безопасности.

Отец посмотрел на гуся.

Гусь посмотрел на отца.

Между ними прошла какая-то странная мужская пауза.

— Мне нужно предъявить документы? — спросил Александр.

Василиса впервые за утро рассмеялась.

— Лучше пирожок.

Мария Петровна из ворот сказала:

— Пирожки не взятка. Пирожки — дипломатия.

Архип гоготнул, будто подписал соглашение.

Дом снова наполнился людьми.

Не штабом.

Не тревогой.

Не ночным ожиданием звонков и угроз.

Просто людьми.

Хотя телефоны всё ещё лежали на столе рядом с чашками, а новости всё ещё проверяли каждые двадцать минут.

Расследование Левина вышло полностью.

Третья часть — с записью Елены Королёвой, задержанием Белова, попыткой давления через больницу и подробностями поджога фермы — стала самой громкой. Материал перепечатали федеральные издания. Следственный комитет официально подтвердил проверку обстоятельств гибели Елены Королёвой и аварии, в которой погибла Аня Орлова. Сомов начал давать показания. Люди Белова — тоже.

Сам Белов молчал.

Но теперь его молчание уже не казалось силой.

Скорее стеной, за которой кто-то впервые понял: снаружи слишком много света.

Павел Игнатьевич заходил утром и сказал:

— Дело будет долгим.

Нина ответила:

— Мы заметили. У нас вообще всё длинное: дороги, дожди и чужие грехи.

Участковый устало потер переносицу.

— Главное — без самодеятельности.

Все посмотрели на Василису.

Она возмутилась:

— Почему сразу на меня?

Степан, сидевший рядом, спокойно сказал:

— Статистика.

— Предатель.

— Факты, не яд.

— Вы используете это против меня.

— Эффективно.

Мария Петровна поставила на стол чай.

— Спорьте после еды.

И все, как ни странно, послушались.

Даже Александр.

Он сидел на лавке у окна, завернутый в плед, и выглядел одновременно раздражённым своей слабостью и тронутым тем, как легко бабушкин дом вписал его в свой порядок: чашка справа, таблетки после еды, подушка под спину, носки на ногах.

Те самые.

Серые с синими полосками.

Василиса заметила и подняла бровь.

— Носки?

Отец посмотрел на неё с достоинством.

— Очень удобные.

Мария Петровна довольно кивнула.

— Я говорила.

Степан тихо усмехнулся.

Александр перевёл взгляд на него.

И в комнате на секунду стало тише.

После больничного разговора между ними что-то изменилось. Не исчезло напряжение — слишком много всего связывало их болью, виной, долгом и теперь Василисой. Но появилась новая прямота.