Он коротко усмехнулся.

— Опять правильно?

— Не привыкайте.

— Уже поздно.

Она помолчала.

— Я не знаю, что решу.

— Знаю.

— Москва никуда не делась. Учёба тоже. Папа после выписки наверняка захочет, чтобы я какое-то время была рядом.

— Да.

— И я хочу быть рядом с ним. После всего.

— Конечно.

— Но и уехать так, будто Студёное было просто кошмарным летним эпизодом, я уже не могу.

Степан молчал.

Очень внимательно.

Она продолжила:

— Здесь бабушка. Мамины письма. Принцесса. Нина. Даже этот безумный гусь.

— Особенно гусь.

— И вы.

Он не повернул голову, но она увидела, как изменилось его лицо.

— Я здесь, — сказал он.

Просто.

Без давления.

Василиса посмотрела на дорогу.

— Это многое усложняет.

— Да.

— Не могли бы вы быть менее важным?

— Пытался.

— Плохо получилось.

— Заметил.

Она улыбнулась.

Потом тихо сказала:

— Когда всё закончится, вы собирались попросить.

— Да.

— Уже закончилось?

Степан долго молчал.

Машина ехала по мокрой дороге, солнце пробивалось сквозь облака, и впереди уже начинались знакомые поля Студёного.

— Белов задержан, — сказал он наконец. — Но следствие только началось. Публикации тоже. Будут допросы, суд, грязь, возвращение твоего отца домой, твои письма, память о матери. Это ещё не конец.

Василиса кивнула.

Сердце чуть сжалось, но она понимала.

— Значит, не попросите.

Он повернул голову на секунду.

Взгляд был тёплый.

Тёмный.

Очень честный.

— Попросить остаться из страха — нет. Попросить не исчезать — могу уже сейчас.

Василиса почувствовала, как внутри всё замерло.

— И как это звучит?

Степан остановил машину у обочины.

Не резко.

Спокойно.

Повернулся к ней.

— Не исчезай, Лиса.

Она смотрела на него.

Слова были простые.

Не “останься навсегда”.

Не “выбери меня вместо Москвы”.

Не “будь моей”.

Просто: не исчезай.

И в этом было всё, что она могла сейчас принять.

— Не исчезну, — сказала она.

Степан выдохнул.

Будто именно этого боялся больше всего.

Она сама потянулась к нему и поцеловала.

Коротко.

Нежно.

Без спешки.

На этот раз никто не прервал.

Ни телефон.

Ни гусь.

Ни бабушка.

Только где-то далеко проехал трактор, но Василиса решила не считать это вмешательством судьбы.

В Студёном их встретили как победителей.

Хотя выглядели они скорее как люди, которых пережевали три дня, пожар, следствие и семейная психотерапия.

У магазина стояли почти все.

Тётя Зина, оказывается, успела отправить в районный чат не только новость о задержании Белова, но и примерное время возвращения.

Ваня махал с велосипеда.

Рома-пастух поднял руку.

Нина вышла из машины и сразу сказала:

— Если кто-то сейчас начнёт хлопать, я уеду в лес.

Никто не хлопал.

Но смотрели так, будто хотелось.

У ворот бабушкиного дома стоял Мишка.

Рядом — Архип.

У гуся на шее была повязка из красной ткани.

На ней криво, но гордо было написано:

СБ

Василиса остановилась.

— Что это?

Мишка сиял.

— Служба безопасности.

Степан закрыл лицо рукой.

— Я просил не давать Марии Петровне идей.

— Это была моя идея, — гордо сказал Мишка.

Архип гоготнул.

— Он одобрил.

Василиса посмотрела на гуся.

— Вы все сошли с ума.

Нина сказала:

— Давно.

Кира сидела на лавке у крыльца. Когда они подошли, она встала.

— Видела публикацию Левина, — сказала она. — И задержание. Видео уже везде.

— Как ты? — спросила Василиса.

Кира пожала плечами.

— Лучше. Хуже. По-разному.

— Честный ответ.

— Учусь у вас.

Она посмотрела на Степана.

Между ними повисла короткая тишина.

Потом Кира сказала:

— Я завтра уеду к сестре. На время. Следователь сказал, показания можно будет давать из города.

Степан кивнул.

— Это правильно.

— Да.

Она улыбнулась грустно.

— Знаешь, я долго думала, что если ты останешься здесь, значит, сломался окончательно. А теперь понимаю: ты здесь не потому, что проиграл городу. Ты здесь потому, что выжил.

Степан молчал.

Василиса почувствовала, как эти слова вошли в него.

Кира перевела взгляд на неё.

— Береги его. Но не слишком. Он от этого глупеет.

Василиса неожиданно улыбнулась.

— Уже заметила.

— И себя тоже береги.

— Постараюсь.

Кира подняла бровь.

Василиса вздохнула.

— Буду.

— Лучше.

Кира подошла и обняла её.

Не так, как после склада — из страха и облегчения.

Теперь иначе.

Тише.

Как прощание с той враждой, которая больше не нужна.

— Прости, — сказала Кира.

— Я не всё простила, — честно ответила Василиса.

— Знаю.

— Но уже не хочу держать вас врагом.

Кира закрыла глаза.

— Этого достаточно.

Вечером дом снова наполнился людьми.

Но теперь это был уже не штаб.

Скорее убежище после битвы.

На столе стояли чай, пироги, оладьи, бутерброды, бабушкин компот, тёти-Зинины пирожки и тарелка с яблоками. Участковый зашёл на десять минут и остался на час. Седых по телефону сообщил, что Белов официально задержан, человек у больницы дал показания, а запись Елены приобщают к делу.

Левин прислал сообщение:

“Третья часть выйдет утром. Ваша мать будет услышана.”

Василиса долго смотрела на эти слова.

Потом отложила телефон.

Она больше не хотела читать комментарии.

Не сегодня.

Сегодня она хотела слышать кухню.

Бабушку, которая спорит с Ниной о том, как правильно перевязывать руку Степана.

Мишку, который рассказывает Ване, что Архип теперь официально служба безопасности.

Тётю Зину, которая уверяет Павла Игнатьевича, что её сумка “всегда была тяжёлой для пользы дела”.

Киру, которая впервые за много дней ест пирог не через силу.

Степана рядом.

Он сидел не напротив.

Рядом.

И его колено иногда касалось её колена под столом.

Маленькое касание.

Никто ничего не говорил.

Даже бабушка.

Хотя Василиса видела, что ей стоит огромных усилий.

Позже, когда гости начали расходиться, Василиса вышла в сад.

Сумерки были мягкими. После всех дождей и пожаров воздух наконец пах просто травой. Не дымом. Не страхом. Не мокрой дорогой.

Она стояла у яблони, держа мамин кулон в ладони.

Степан подошёл через минуту.

— Я знал, что ты здесь.

— Предсказуемая?

— Уже немного родная этому месту.

Василиса посмотрела на него.

Слово “родная” задело.

Сильно.

— Я сегодня услышала её голос, — сказала она.

— Да.

— И теперь боюсь забыть, как он звучал.

— Не забудешь.

— Откуда знаете?

Степан подошёл ближе.

— Потому что теперь у тебя есть запись. Письма. Истории. Люди, которые её помнят. И ты сама.

Василиса кивнула.

— Папа сказал, что я похожа на неё.

— Это правда.

— Вы знали её только по письму и записи.

— Достаточно, чтобы понять.

Она улыбнулась слабо.

— Вы стали слишком уверенным в эмоциональных выводах.

— Опасное развитие.

— Очень.

Он встал рядом.

Некоторое время они молчали.

Потом Василиса сказала:

— Я сказала вам в больнице “я тоже”.

Степан не пошевелился.

— Да.

— Вы поняли?

— Да.

— Но я всё равно хочу сказать нормально. Не в коридоре, не после подслушанного разговора, не рядом с тётей Зиной, которая умирает от романтики.

Степан повернулся к ней.

В сумерках глаза у него казались темнее.

Василиса вдохнула.

— Я влюбилась в вас, Степан Орлов.

Он закрыл глаза.

Словно эти слова ударили не по нему, а в самую старую стену внутри — и та наконец дала трещину.