— Пап, ты сейчас серьёзно?

Василиса Королёва стояла посреди своей комнаты с телефоном у уха и смотрела на раскрытый чемодан так, будто он был не предметом багажа, а личным предательством.

За огромным панорамным окном сияла Москва. Внизу ползли машины, где-то на соседней башне мигали огни, а в её комнате пахло дорогими духами, свежим кофе и привычной жизнью, которую у неё только что очень грубо попытались отнять.

— Абсолютно, — ответил отец.

Голос у Александра Королёва был спокойный.

Слишком спокойный.

Именно таким тоном он обычно говорил, когда либо подписывал контракт на несколько миллиардов, либо собирался сообщить дочери что-то катастрофическое.

Сегодня, видимо, был второй вариант.

— Ты отправляешь меня в деревню, — медленно произнесла Василиса.

— Да.

— К бабушке.

— Да.

— В ту самую деревню, где, если верить семейным легендам, интернет ловит только у кухонного окна и только если стоять на одной ноге?

— Не драматизируй.

— Я не драматизирую, я уточняю условия выживания.

Отец устало выдохнул.

— Вася.

Она поморщилась.

Когда он называл её “Вася”, она могла ещё спорить. Когда “Василиса” — всё было плохо. Но сейчас было хуже: “Вася” прозвучало мягко. Почти виновато.

И это сразу выбило почву из-под ног.

— Пап, что происходит? — спросила она уже тише.

В трубке повисла пауза.

Короткая.

Но неприятная.

— У меня возникли сложности.

Василиса закрыла глаза.

У её отца не “возникали сложности”. У него могли “временно измениться условия переговоров”, “появиться новые обстоятельства”, “партнёры вести себя не вполне корректно”. Но слово “сложности” из уст Александра Королёва звучало как сирена.

— Какие сложности?

— Не по телефону.

— Пап.

— Вася, пожалуйста.

Он редко просил.

Обычно он решал. Уговаривал. Покупал. Давил авторитетом. Шутил. Приказывал, если совсем уже.

Но просил — почти никогда.

Василиса села на край кровати, рядом с чемоданом. Внутри уже лежала половина её гардероба: лёгкие платья, шёлковая пижама, белые кроссовки, косметичка размером с чемодан начинающего визажиста и босоножки на каблуке, которые явно не подозревали, что их собираются отправить в сельскую местность.

— Ты в опасности? — спросила она.

— Я разберусь.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который я могу дать сейчас.

Василиса сглотнула.

Она была взбалмошной — да. Могла устроить скандал из-за отменённого рейса, спорить с преподавателем, если тот говорил ерунду, и однажды на благотворительном аукционе случайно купить лошадь, потому что ей стало жалко животное.

Но дурой она не была.

Если отец отправлял её из Москвы — значит, причина была серьёзная.

— Почему именно к бабушке? — спросила она.

— Потому что там тихо.

— Там не тихо. Там куры.

— Куры не опасны.

— Это спорное заявление.

— И потому что там тебя никто не будет искать.

От этой фразы холодно стало уже по-настоящему.

Василиса выпрямилась.

— Кто меня должен искать?

— Надеюсь, никто.

— Ты сейчас звучишь как герой фильма, который умрёт во второй серии.

— Я не умру.

— Обещаешь?

Снова пауза.

— Обещаю.

Она выдохнула, но легче не стало.

— На сколько?

— На месяц.

— Месяц?!

— Возможно, меньше.

— Пап, у меня учёба, практика, проект, встреча с девочками в пятницу и вообще жизнь.

— Учёба подождёт. Практику я улажу. Проект можно вести удалённо.

— Там нет интернета!

— У окна есть.

— Отлично. Буду спасать мир между кастрюлей с борщом и занавеской.

— У бабушки вкусный борщ.

— Это сейчас не аргумент.

— Очень даже.

Василиса зажмурилась и резко встала.

— Я не маленькая.

— Знаю.

— Мне девятнадцать.

— Именно.

— Что “именно”?

— Именно поэтому я не могу запереть тебя дома и приставить охрану к двери.

— Ах, какая забота о моей свободе. Поэтому ты отправляешь меня в деревню, где максимум побега — до соседнего забора?

— Там красиво.

— Папа.

— И бабушка соскучилась.

Это было нечестно.

Бабушка действительно соскучилась. И Василиса тоже, хотя в последние годы вспоминала об этом слишком редко. Мария Петровна, мамина мама, жила в деревне Студёное — место, название которого само по себе звучало как угроза маникюру. В детстве Василиса проводила там пару летних недель, но потом начались школы, кружки, поездки, университет, жизнь в Москве.

И бабушка превратилась в голос по телефону, посылки с вареньем и фотографии пионов в мессенджере.

Василисе стало стыдно.

Ненадолго, но сильно.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я поеду.

Отец выдохнул.

— Спасибо.

— Но я беру два чемодана.

— Один.

— Два.

— Вася.

— Один большой и сумку.

— Хорошо.

— И если там на меня нападёт домашняя птица, ты лично приедешь меня эвакуировать.

— У бабушки только куры.

— Ты говоришь это так, будто куры не могут быть организованной преступной группировкой.

— Я люблю тебя.

Она замолчала.

Вот так он всегда делал.

Сначала лишал человека нормальной жизни, потом говорил “люблю”, и ты уже не можешь красиво хлопнуть дверью.

— Я тебя тоже, — сказала она тише. — Позвонишь, когда всё станет… нормально?

— Да.

— И будешь брать трубку?

— Постараюсь.

— Пап.

— Буду.

Она кивнула, хотя он не мог этого увидеть.

— Хорошо.

— Водитель уже внизу.

Василиса медленно посмотрела на телефон.

— Конечно. Потому что в нашей семье демократия умерла до моего рождения.

— Собирайся, девочка моя.

— Не называй меня девочкой. Я взрослая женщина, которую насильно ссылают к курам.

Отец тихо усмехнулся.

— Взрослая женщина, не забудь зарядку.

— Вот это уже полезная информация.

Они отключились.

Василиса ещё несколько секунд стояла на месте, глядя на экран телефона.

Потом повернулась к чемодану.

— Ну что, — сказала она ему. — Едем унижаться природой.

Чемодан промолчал.

Но выглядел дорогим и обречённым.

Пока Василиса пыталась решить, какие вещи могут понадобиться девушке в деревне, если она не планирует ни доить корову, ни выходить замуж за тракториста, в пятистах километрах от Москвы Степан Орлов уже получал свою порцию неприятностей.

Он стоял во дворе фермы, держа телефон плечом у уха, и смотрел, как гусь Архип пытается выгнать с территории ведро.

Ведро держалось достойно.

Архип — агрессивно.

— Стёп, — сказал в трубке Александр Королёв. — Мне нужна помощь.

Степан медленно снял перчатку зубами и прислонился бедром к забору.

— Если ты звонишь мне после трёх лет молчания словами “мне нужна помощь”, значит, либо ты наконец решил купить нормальную землю, либо всё плохо.

— Второе.

Степан перестал смотреть на гуся.

— Что случилось?

— Пока не могу сказать.

— Тогда разговор короткий.

— Я отправляю дочь к Марии Петровне.

Степан нахмурился.

— В Студёное?

— Да.

— Зачем?

— Чтобы она была подальше от Москвы.

Повисла тишина.

Где-то за сараем мычала корова. Бублик, рыжий пёс неопределённой породы и чрезмерного оптимизма, копал яму под яблоней. Солнце уже поднималось над полем, обещая жаркий день.

Обычный день.

Был.

— Насколько всё серьёзно? — спросил Степан.

— Достаточно, чтобы я отправил единственную дочь туда, где она через час начнёт ненавидеть всё живое.

— Избалованная?

— Очень.

— Прекрасно.

— Добрая, — добавил Александр. — Чуткая. Смелая. Но… сложная.

— То есть избалованная.

— То есть моя дочь.