Она села на кровати.

Рассвет уже просачивался в комнату бледным светом.

На стуле всё ещё лежала рубашка Степана, которую она так и не успела окончательно вернуть. После ночи на старом тракте это показалось почти смешным.

Рубашка.

Почти-поцелуй.

А потом оружие, кровь и документы.

Как будто сама жизнь сказала: “Романтика? Подождите, сначала разберёмся с преступлениями прошлого”.

Василиса тихо спустилась вниз.

Степан не спал.

Разумеется.

Он сидел на лавке у печи, опустив голову, локти на коленях. Повязка на руке уже слегка проступила розовым. Усталость тяжело легла на его плечи.

Он поднял глаза, когда она вошла.

— Ты должна спать.

— Вы тоже.

— Я старше. Мне можно быть глупее.

— Спорное заявление.

Она подошла ближе и села рядом, не спрашивая.

Лавка была узкой.

Их плечи почти соприкасались.

Несколько секунд они молчали.

Потом Василиса сказала:

— Когда вы бросились на него… я подумала про Аню.

Степан закрыл глаза.

— Я тоже.

Она повернулась к нему.

— И?

Он открыл глаза не сразу.

Когда посмотрел, в них была такая голая усталость, что Василиса почти пожалела о вопросе.

— И впервые за много лет подумал не только о том, что не успел тогда, — сказал он. — А о том, что успел сейчас.

Василиса почувствовала, как у неё перехватило горло.

— Вы успели.

— Да.

— И это не отменяет прошлого.

— Знаю.

— Но, может быть, оно не должно отменять вас.

Он смотрел на неё долго.

Так, будто эти слова были не утешением, а чем-то, что он не знал, как принять.

Потом тихо спросил:

— Откуда ты такая?

Василиса попыталась улыбнуться.

— Из Москвы. С доставкой и плохим характером.

Он не улыбнулся.

Только поднял здоровую руку и осторожно коснулся её щеки.

Василиса замерла.

Прикосновение было совсем лёгким.

После всего, что случилось ночью, оно казалось невозможной роскошью. Мягкостью среди грязи, крови и страха.

— Я очень испугался, — сказал он.

— За отца?

— За тебя.

Она закрыла глаза.

— Я тоже.

— За себя?

— За вас.

Его пальцы замерли.

Василиса открыла глаза.

Между ними снова было то самое расстояние.

Крошечное.

Опасное.

Только теперь оно не казалось игрой. Не было вызовом, флиртом, попыткой проверить, кто первым сдастся.

После этой ночи почти всё стало честнее.

Степан наклонился медленно.

Она знала: он снова даёт ей возможность отступить.

И не отступила.

На этот раз телефон не зазвонил.

Бык не выбил ворота.

Гусь не гоготнул.

Дом молчал.

И Степан наконец поцеловал её.

Не резко.

Не жадно.

Сначала осторожно — будто спрашивал не словами, можно ли. Василиса ответила сама: повернулась к нему, коснулась пальцами его плеча, и поцелуй стал глубже.

Тёплый.

Сдержанный.

До боли настоящий.

У него были сухие губы и вкус чая. Под пальцами — напряжённые мышцы. Он целовал её так, словно слишком долго запрещал себе это, а теперь всё ещё пытался удержать границу, хотя она уже исчезала.

Василиса почувствовала, как внутри отпускает что-то острое.

Страх не ушёл.

Опасность не исчезла.

Отец был в больнице. Сомов арестован, но вряд ли вся история закончилась. Флешка лежала на кухонном столе, и впереди их ждали ответы, которые могли оказаться хуже вопросов.

Но сейчас был этот поцелуй.

И мужчина, который перестал быть только плохой идеей.

Степан отстранился первым.

Не далеко.

Лбом коснулся её лба.

Дышал тяжело.

— Лиса…

— Если сейчас скажете, что это плохая идея, я вас ударю.

Он тихо рассмеялся.

Сломанно.

Устало.

Счастливо.

— Это очень плохая идея.

Она открыла глаза.

Он смотрел на неё так, что сердиться было невозможно.

— Но я уже не хочу делать вид, что могу от неё отказаться, — сказал он.

Василиса молчала.

Потому что в груди стало слишком тесно.

Потом прошептала:

— Тогда не отказывайтесь.

Степан снова коснулся её губ.

Коротко.

Почти невесомо.

И именно этот второй поцелуй почему-то оказался ещё опаснее первого.

Потому что первый был прорывом.

А второй — выбором.

Сверху вдруг скрипнула половица.

Они оба замерли.

Голос бабушки донёсся сонно, но совершенно отчётливо:

— Если вы там целуетесь, то хотя бы чайник снимите. Он сейчас закипит и испортит всю романтику.

Василиса резко отстранилась, вспыхнув до корней волос.

Степан закрыл глаза.

— Господи.

С кухни действительно раздалось нарастающее шипение.

Бабушка сверху добавила:

— И Стёпа, руку не напрягай. Целоваться можно и аккуратно.

Василиса закрыла лицо руками.

— Я уеду из этой деревни.

Степан тихо рассмеялся и потянулся к чайнику.

— Все так говорят.

За окном, встречая рассвет, Архип торжественно гоготнул.

И Василиса, несмотря на страх, усталость и новую правду, вдруг тоже рассмеялась.

Потому что ночь закончилась.

Потому что отец был жив.

Потому что Степан рядом.

И потому что плохая идея наконец перестала притворяться, что она просто идея.

Глава 11 Флешка, бывшая и слишком честный поцелуй

После первого настоящего поцелуя жизнь, по мнению Василисы, должна была на несколько минут стать красивой.

Ну хотя бы на пять.

В идеальном мире она бы сидела рядом со Степаном в золотом рассветном свете, с чуть растрёпанными волосами, с сердцем, которое всё ещё не вернулось на место, и думала бы о том, как именно плохая идея стала очень хорошей.

В реальном мире на плите шипел чайник, бабушка с лестницы комментировала технику безопасности при поцелуях, у Степана кровила перебинтованная рука, на столе лежала флешка с компроматом, а где-то в районной больнице её отец пытался убедить врачей, что ранение в боку — это “не повод драматизировать”.

Романтика, конечно, была.

Просто с сельским колоритом и уголовным уклоном.

Василиса сидела за кухонным столом, обхватив чашку обеими руками, и старалась не смотреть на Степана слишком часто.

Не получалось.

Теперь, после поцелуя, смотреть на него стало ещё сложнее. До этого между ними было напряжение — опасное, тягучее, полное “нельзя” и “не сейчас”. А теперь напряжение никуда не исчезло, просто к нему добавилось знание.

Как он целует.

Как осторожно касается.

Как сдерживается даже тогда, когда уже перестал притворяться, что ничего не хочет.

И как смотрит потом — будто всё изменилось, но он ещё не решил, можно ли ему радоваться.

Степан сидел напротив, пил чай и делал вид, что сосредоточен на флешке.

Флешка лежала между ними.

Маленькая.

Чёрная.

Грязь с неё уже стерли, но от этого она не стала выглядеть менее опасной.

Мария Петровна спустилась через десять минут после своего исторического замечания про чайник. Вела она себя так, будто ничего особенного не произошло. Только слишком внимательно поставила перед Степаном тарелку с бутербродами и слишком невинно сказала:

— Ешь. После ночных подвигов и утренних нежностей мужчинам нужна сила.

Василиса закашлялась чаем.

Степан закрыл глаза.

— Мария Петровна.

— Что?

— Можно без уточнений?

— Можно. Но скучно.

— Ба, — простонала Василиса. — Я прошу тебя как внучка. Один час. Без комментариев.

Бабушка задумалась.

— Один час — много.

— Тридцать минут.

— Пятнадцать.

— Ба!

— Ладно, двадцать. Но если вы опять начнёте смотреть друг на друга, как два кота у сметаны, я не отвечаю за себя.

Степан тихо усмехнулся.

Василиса уставилась в чашку.

Щёки горели так, будто она не целовалась на кухонной лавке, а лично подожгла деревню.