Нина кивнула.

— Тогда иди. Но помни: у человека можно требовать честности. Нельзя требовать, чтобы ему не было больно отвечать.

Старая мельница стояла за деревней, там, где дорога уходила к речке.

Когда-то, наверное, она была красивой. Сейчас от неё остался деревянный корпус, покосившаяся крыша и большое колесо, заросшее травой. После дождя вокруг всё блестело: мокрые камни, лопухи, низкие ветви и глинистая дорога, по которой Василиса шла осторожно, но всё равно пару раз поскользнулась.

Красные сапоги с ромашками спасали её достоинство лучше, чем многие люди.

Степанов пикап она увидела первым.

Он стоял у обочины, забрызганный грязью. Рядом лежали доски и инструменты. Сам Степан был чуть дальше, у размытого края дороги. Он присел на корточки, проверял землю, потом поднялся и что-то записал в телефон.

Василиса остановилась.

Несколько секунд она просто смотрела.

Со стороны он казался частью этого места. Не гостем, не человеком, который сбежал из города, а тем, кто врос в землю упрямо и окончательно. Его движения были спокойными. Точными. Он не спешил, но всё успевал. В этом была какая-то особая сила — не показная, а тяжёлая, заработанная.

И вдруг ей стало страшно разрушить этот образ вопросом.

Спросите у Степана про аварию.

Сомов знал, куда ударить.

И Василиса ненавидела, что удар сработал.

Степан заметил её не сразу. Потом повернулся, будто почувствовал взгляд.

И замер.

В его лице мелькнуло удивление.

Потом тревога.

— Ты одна пришла?

Василиса устало посмотрела на него.

Он сам понял.

— Прости, — сказал он. — Не так начал.

Она не ожидала.

И от этого стало сложнее держать оборону.

— Я сама решила прийти.

— Понял.

Он убрал телефон в карман и сделал несколько шагов навстречу, но остановился на расстоянии. Не вторгался. Ждал.

Это тоже было новое.

Степан Орлов учился не только просить. Он учился оставлять ей пространство.

И это било по злости хуже любых оправданий.

— Нам нужно поговорить, — сказала Василиса.

— О Сомове?

— О нём тоже.

Она достала телефон, открыла сообщения и протянула ему.

Степан взял.

Прочитал.

И всё в нём изменилось.

Не резко. Не театрально. Просто лицо стало неподвижным, будто он закрыл все двери изнутри. Взгляд потемнел. Пальцы сжали телефон чуть сильнее.

Он дошёл до второго сообщения.

Про аварию.

И на секунду перестал быть спокойным.

Этого хватило.

Василиса увидела боль до того, как он успел её спрятать.

— Так это правда, — сказала она тихо.

Степан вернул телефон.

— Да.

Одно слово.

Без попытки уйти.

Но и без продолжения.

— Что произошло?

Он отвернулся к реке.

Вода после дождя стала мутной, быстрой. Тянула за собой ветки, траву, листья. На другом берегу темнел лес.

— Сомов хочет, чтобы ты рылась в этом.

— А я хочу знать, почему он использует это против тебя. И против моего отца.

Степан молчал.

Ветер шевелил мокрые волосы у него на лбу. На скулах лежала жёсткая тень.

— Я не собиралась спрашивать как обвинитель, — сказала Василиса. — Хотя хотела. Честно. Утром хотела прийти и ударить этим вопросом, чтобы вам тоже было больно.

Он посмотрел на неё.

Она выдержала взгляд.

— Но потом поняла, что не хочу быть похожей на него.

Степан закрыл глаза на секунду.

Когда открыл, в них уже не было прежней стены. Только усталость.

— Спасибо.

Это простое слово неожиданно задело сильнее, чем любое признание.

Василиса подошла ближе, но не слишком.

— Расскажете?

Степан медленно выдохнул.

— Мне было двадцать пять. Я тогда ещё жил в Москве. Работал в компании, которую строил вместе с партнёром. Денег было много. Амбиций — ещё больше. Я был уверен, что всё могу купить, решить, продавить.

Он говорил ровно, но Василиса чувствовала, как каждое слово даётся ему усилием.

— Твой отец был одним из инвесторов. Не главным, но важным. Мы с ним тогда часто общались. Он… — Степан чуть усмехнулся, но без радости. — Он видел меня насквозь и постоянно говорил, что если я не научусь останавливаться, однажды врежусь в стену.

Василиса слушала, не перебивая.

Ей было странно представлять молодого Степана в Москве. В костюме, в переговорах, в деньгах. Он будто существовал в её воображении только здесь — у забора, в конюшне, под дождём.

Но, наверное, именно поэтому он так хорошо понимал её городскую броню.

Сам когда-то носил похожую.

— В тот вечер мы возвращались после встречи, — продолжил он. — Я был за рулём.

Василиса почувствовала, как внутри всё сжалось.

Степан смотрел не на неё. На реку.

— Мы поругались с партнёром. Он хотел провернуть сделку, в которой было слишком много грязи. Я знал. Но делал вид, что всё под контролем. Потому что деньги, потому что сроки, потому что гордость.

Он замолчал.

Василиса не шевелилась.

— В машине была моя младшая сестра.

Слова упали тихо.

И мир будто провалился.

Василиса почувствовала холод, не имеющий отношения к ветру.

— Сестра?

Степан кивнул.

— Аня. Ей было девятнадцать.

Василиса невольно отступила на полшага.

Девятнадцать.

Как ей.

Теперь многие его взгляды стали понятнее. Не полностью. Но больно.

— Она приехала ко мне на пару дней, — сказал он. — Хотела поступать в Москве. Смеялась, что я стал слишком важным и скучным. Я должен был отвезти её домой к родителям на вокзал.

Его голос стал ниже.

— Шёл дождь. Почти как вчера. Я был злой. Усталый. Отвлёкся на звонок.

Василиса закрыла рот ладонью.

Она уже понимала.

Не хотела, но понимала.

— Машину занесло?

— На перекрёстке грузовик вылетел на красный. Я успел вывернуть. Удар пришёлся в пассажирскую сторону.

Он сказал это очень спокойно.

Слишком.

Так говорят люди, которые повторяли эту фразу в голове тысячу раз, пока она не стала не воспоминанием, а приговором.

Василиса прошептала:

— Она…

Степан кивнул.

Не сразу.

Но кивнул.

— Она умерла в больнице через четыре часа.

Василиса почувствовала, как горло сжалось.

Все слова исчезли.

Никакой злости не осталось.

Только ужасная, беспомощная жалость — к нему, к той девочке, к прошлому, которое нельзя исправить.

Степан стоял рядом, но казался очень далеко.

— Я должен был умереть вместо неё, — сказал он.

— Не говорите так.

Он посмотрел на неё.

Впервые за всё время — по-настоящему открыто.

И там было столько боли, что Василиса почти не выдержала.

— Я сказал себе это первым, когда очнулся.

Она сделала шаг к нему.

— Степан…

— Твой отец тогда вытащил меня. Юристы, врачи, следствие. Грузовик был виноват, водитель пьяный, компания пыталась всё замять. Сомов тогда работал с теми людьми. Он до сих пор уверен, что у Александра остались документы, которые могут похоронить многих.

Василиса медленно вдохнула.

Вот оно.

Связь.

Авария. Отец. Сомов. Степан.

— Папа помог доказать, что вы не виноваты?

— Да.

— Но вы всё равно считаете себя виноватым.

Степан ничего не сказал.

Это был ответ.

Василиса посмотрела на него и вдруг поняла: вся его осторожность с ней была не только из-за отца и возраста. Не только из-за обещания. Не только из-за страха желания.

Ему уже однажды доверили девятнадцатилетнюю девушку.

Сестру.

И он не смог её уберечь.

Эта мысль ударила так сильно, что Василиса на секунду перестала сердиться даже за свою клетку.

Не потому что всё оправдывала.

А потому что увидела корни.

Глубокие.

Кровавые.

— Поэтому вы всё время боитесь, что со мной что-то случится, — сказала она.

Степан сжал челюсть.

— Не только поэтому.

— Но поэтому тоже.