— Да.

Она подошла ближе.

На этот раз почти вплотную.

— Я не Аня.

Он резко посмотрел на неё.

— Я знаю.

— Нет. Не знаете. Не до конца. Вы смотрите на меня и видите не только меня. Видите её возраст. Её смерть. Свою вину. Обещание моему отцу. И всё это между нами.

Степан тяжело выдохнул.

— А что я должен делать?

Вопрос был не злым.

Почти отчаянным.

Василиса почувствовала, как у неё самой дрогнул голос.

— Не превращать меня в шанс исправить прошлое.

Он отвернулся.

Слова попали.

Она поняла это сразу.

И ей стало больно, потому что она не хотела ранить. Но иногда правда резала даже тогда, когда произносишь её осторожно.

— Прости, — сказала она.

— Нет. Ты права.

— Я не хотела…

— Хотела правду.

Он посмотрел на неё снова.

— Вот она.

Тишина между ними стала другой.

Не лёгкой. Не мирной. Но настоящей.

Василиса вдруг заметила, что у него дрожит рука. Совсем чуть-чуть. Он прятал её в кармане, но не успел.

Ей захотелось коснуться.

Не как в конюшне. Не из притяжения, хотя оно никуда не исчезло. А просто чтобы сказать: ты здесь. Я здесь. Мы не в той машине. Не в том дожде. Не тогда.

Она медленно протянула руку и коснулась его запястья.

Степан замер.

— Я не знаю, что сказать, — призналась она.

— Ничего не надо.

— Надо. Просто я боюсь сказать глупость.

— Ты редко боишься.

— Вот видите, я расту.

Он слабо усмехнулся.

Почти незаметно.

Но это был первый признак, что он вернулся из того воспоминания хотя бы на шаг.

Василиса не отпустила его руку.

— Мне очень жаль, — сказала она. — Про Аню.

Степан опустил взгляд на её пальцы у своего запястья.

— Она бы тебе понравилась.

— Почему?

— Тоже рыжая была. И упрямая.

Василиса почувствовала, как глаза защипало.

— Тогда она бы меня раздражала.

— Сначала — да.

— А потом?

— Потом вы бы объединились против меня.

Она улыбнулась сквозь ком в горле.

— Разумная девочка.

Степан посмотрел на неё.

Слово повисло.

Девочка.

Но в этот раз оно было не про Василису.

И не унижало.

Оно было про потерю.

Про сестру, которой навсегда осталось девятнадцать.

Василиса поняла и не стала поправлять.

Они стояли у старой мельницы ещё долго.

Дождь не возвращался, но с деревьев падали крупные капли. Река шумела. Где-то в траве трещали кузнечики, словно мир упрямо продолжал жить, даже когда люди вспоминали то, от чего когда-то почти умерли.

Степан рассказал не всё.

Василиса это чувствовала.

Но теперь она понимала разницу между “скрывает, потому что не уважает” и “молчит, потому что больно”. Это не отменяло её права знать. Но делало правду не оружием, а чем-то, что нужно брать осторожно.

— Сомов считает, что у папы есть документы по той аварии? — спросила она.

Степан кивнул.

— Не только по ней. Там могла всплыть цепочка. Компании, откаты, подставные перевозчики. Твой отец тогда помог мне, но заодно получил то, что сейчас кому-то очень нужно вернуть или уничтожить.

— И из-за этого он в опасности?

— Возможно.

— Почему он не отдаст?

— Потому что тогда пострадают люди, которые ему доверились. И потому что Александр Королёв упрямый до идиотизма.

Василиса неожиданно усмехнулась.

— Это семейное.

— Заметил.

На этот раз её не задело.

Даже стало тепло от того, что он сказал это почти мягко.

— Мне надо поговорить с отцом, — сказала она.

— Да.

Она удивлённо посмотрела на него.

— Вы не будете говорить “не надо”?

— Хочу. Очень.

— Но?

— Но ты права. Тебя касается эта история. Ты должна знать больше.

Василиса медленно вдохнула.

Вот это было важнее, чем все его красивые фразы.

Он не просто защищал её.

Он учился доверять ей.

— Спасибо, — сказала она.

— Не благодари раньше времени. Я всё ещё против того, чтобы ты отвечала Сомову.

— Я не собираюсь бежать к нему на встречу.

Степан посмотрел на неё с сомнением.

— Что?

— Я вспоминаю быка.

— Это был один раз.

— Грядка, яблоня, коза, бык.

— Вы ведёте список?

— Уже не помещается в голове, приходится.

Василиса почти улыбнулась.

И в этой улыбке уже не было защиты. Только усталость и немного света.

— Я не буду встречаться с Сомовым одна, — сказала она серьёзно. — Обещаю.

Степан посмотрел на неё внимательно.

— Спасибо.

— Но я не обещаю сидеть тихо.

— Этого я и не ждал.

Они снова замолчали.

Потом Василиса спросила то, что боялась спросить с момента его рассказа:

— А Кира знала?

Степан кивнул.

— Да.

— Она была рядом после аварии?

— Была.

— И ушла потом?

Он провёл рукой по волосам.

— Она пыталась вернуть меня к жизни, которую я уже ненавидел. Хотела, чтобы я снова стал тем, кем был до аварии. А я не мог. И не хотел.

— Она любила того Степана?

— Думаю, да.

— А этого?

Он посмотрел на неё.

— Этого она не поняла.

Василиса опустила взгляд.

Внутри снова кольнуло — не ревность даже, а понимание. Кира была частью его боли. Его прошлого. Его города. Той жизни, из которой он вышел не целым.

А Василиса?

Она сама пока не знала, кем может быть.

Опасностью? Ошибкой? Девушкой в его рубашке? Дочерью друга? Человеком, который случайно пришёл в его новую жизнь и начал вытаскивать старые раны на свет?

— А я? — спросила она тихо.

Степан замер.

— Что ты?

Она пожалела, что спросила.

Но отступать было поздно.

— Я понимаю этого Степана?

Он смотрел на неё долго.

Очень долго.

Потом сказал:

— Ты стараешься увидеть.

Почему-то это оказалось лучше, чем “да”.

Василиса кивнула.

— Мне пора домой.

— Я отвезу.

Она уже хотела сказать, что сама дойдёт.

Но устала.

И дорога правда была грязная.

И после его рассказа спорить ради спора казалось глупым.

— Хорошо.

Степан заметил, что она согласилась без боя.

— Сапоги спасают?

— Не начинайте.

— Красивые.

— Они с ромашками.

— Я вижу.

— Бабушка сказала, что это практично.

— Бабушка мудрая.

— Если вы кому-нибудь расскажете, что я ходила по деревне в красных сапогах с ромашками…

— Лиса, вся деревня уже знает.

Она остановилась.

— Что?

Степан впервые за утро улыбнулся почти по-настоящему.

— Мишка видел.

Василиса закрыла глаза.

— Я уничтожу Мишку.

— Встанешь в очередь. Нина первая.

И вдруг этот маленький разговор — про сапоги, Мишку и деревенские новости — стал тем самым мостиком обратно. Из прошлого, где погибла девятнадцатилетняя Аня. Из ночи, где Сомов стоял на крыльце. Из страха, который всё ещё никуда не делся.

Не спасением.

Но передышкой.

Когда они подъехали к бабушкиному дому, солнце впервые за день выглянуло из-за туч.

Слабое, бледное, но настоящее. Оно легло на мокрые крыши, на лужи, на палисадник, где цветы после дождя выглядели чуть помятыми, но живыми.

Мария Петровна стояла у калитки.

Конечно.

Василиса вышла из пикапа и сразу поняла: бабушка всё увидела по её лицу.

Не детали.

Но главное.

Разговор состоялся.

И что-то изменилось.

— Ну? — спросила бабушка.

— Сапоги выдали мою репутацию, — сказала Василиса.

Мария Петровна посмотрела вниз.

— Хорошие сапоги.

— Они красные.

— Зато не утонула.

Степан вышел из машины следом, но к калитке не подошёл. Держался чуть в стороне.

Василиса это заметила.

После разговора у мельницы он будто снова поставил между ними расстояние. Не холодное. Бережное. Как человек, который открыл рану и теперь боялся задеть её снова.

— Степан, — сказала бабушка мягко. — Чаю?