Бабушка поставила перед ней тарелку.

— Ешь. После дождя надо горячее.

Василиса взяла ложку, но есть не стала.

— Степан вчера долго был внизу?

Бабушка не повернулась.

— Долго.

— О чём вы говорили?

— О том, что надо быть осторожнее.

— Это очень широкая тема.

— Зато полезная.

Василиса положила ложку на стол.

Металл тихо звякнул о дерево.

— Ба, я не хочу сегодня играть в “угадай, что взрослые опять скрывают”.

Мария Петровна медленно выключила плиту и повернулась.

В её лице не было раздражения. Только усталость и любовь, которая иногда тоже умела быть тяжёлой.

— Я знаю.

— Тогда скажи мне хоть что-нибудь.

— Что именно?

Василиса достала телефон, открыла сообщения от неизвестного номера и положила перед бабушкой.

Мария Петровна прочитала.

И побледнела.

Не сильно. Другой, возможно, не заметил бы. Но Василиса заметила, потому что всю жизнь училась считывать микродвижения отца. Переговоры, ложь, страх — всё сначала появляется в лице, а уже потом в словах.

— Ты знаешь про аварию, — сказала Василиса.

Бабушка опустилась на стул.

— Господи.

— Знаешь.

— Лиса…

— Только не говори, что это не твоя тайна.

Мария Петровна закрыла глаза на секунду.

Василиса видела, как она выбирает между обещанием и внучкой.

И ненавидела, что выбор вообще есть.

— Это случилось много лет назад, — сказала бабушка наконец.

Сердце Василисы ударило сильнее.

— С кем?

— Со Степаном.

Комната будто стала тише.

За окном капала вода с крыши. Где-то вдалеке загудел трактор. Бублик чихнул у крыльца.

А Василиса сидела неподвижно.

— Он пострадал?

— Да.

— Сильно?

— Сильно.

Василиса медленно вдохнула.

Внутри всё сжалось от какого-то странного, почти физического сочувствия. Она ещё не знала деталей, но уже представила его — не сегодняшнего, сильного и уверенного, а другого. Молодого. Сломленного. Возможно, беспомощного.

И это било сильнее, чем она хотела признать.

— Папа был виноват? — спросила она.

Бабушка резко подняла глаза.

— Нет.

Слишком быстро.

Слишком уверенно.

Василиса ухватилась за это.

— Тогда почему Сомов пишет, что Степан обязан отцу?

— Потому что Александр помог ему после.

— Как?

— Деньгами. Юристами. Врачами. Не знаю всех подробностей.

— Но что произошло?

Мария Петровна сжала пальцы на краю стола.

— Степан должен рассказать сам.

Василиса горько усмехнулась.

— Вот оно.

— Лиса, это не уход от ответа.

— Похоже именно на него.

— Нет. Есть чужая боль, в которую нельзя заходить без разрешения. Даже если очень хочется знать правду.

Слова прозвучали тихо, но остановили её.

Василиса хотела возмутиться. Сказать, что чужая боль почему-то стала аргументом, а её боль — нет. Что все бережно обходят шрамы Степана, но не замечают, как режут её.

Но бабушка смотрела так, что спорить стало трудно.

Не потому что она была неправа.

А потому что была права лишь наполовину.

— А моя жизнь? — спросила Василиса. — В неё можно заходить без разрешения? Прятать меня, приставлять ко мне Степана, не говорить ничего?

Мария Петровна опустила взгляд.

— Нет.

— Но вы сделали.

— Да.

Снова честное “да”.

И снова оно било сильнее оправданий.

Василиса поднялась.

— Я пойду к нему.

Бабушка не стала останавливать сразу.

Только спросила:

— За правдой или за ссорой?

Василиса замерла у двери.

Вопрос был неприятный именно потому, что ответ не был очевиден.

Ей хотелось правды.

Но ещё хотелось сделать больно в ответ. Поставить Степана перед фактом, как вчера Сомов поставил её. Сказать: “Я знаю про аварию”, и посмотреть, как рухнет его спокойствие.

От этой мысли стало стыдно.

— Не знаю, — призналась она.

Бабушка кивнула.

— Тогда сначала подумай.

— Я уже думала всю ночь.

— Всю ночь ты боялась. Это не одно и то же.

Василиса посмотрела на неё.

Мария Петровна встала, подошла ближе и мягко поправила прядь рыжих волос у её лица.

— Ты имеешь право знать то, что касается тебя. Но если хочешь, чтобы Степан был с тобой честен, не начинай с удара.

Василиса отвернулась.

— А если он снова уйдёт от ответа?

— Тогда решишь, что делать.

— А если ответ мне не понравится?

Бабушка грустно улыбнулась.

— Правда редко спрашивает, хотим ли мы её слышать.

Степана не оказалось на ферме.

Это было первое, что сообщила ей Нина, когда Василиса пришла туда спустя час — уже в джинсах, свитере и резиновых сапогах, которые бабушка выдала со словами: “Раз уж идёшь по грязи, хоть не делай вид, что Москва тебя спасёт”.

Сапоги были красные.

С ромашками.

Василиса ненавидела, что они удобные.

— Он уехал с утра, — сказала Нина, вытирая руки о фартук.

— Куда?

— На старую мельницу. Там после дождя дорогу подмыло, надо посмотреть. Плюс Мишка вчера ворота плохо закрепил, Стёпа нервничает, когда что-то недоделано.

Нина говорила спокойно, но взгляд у неё был внимательный.

Слишком.

— Ты из-за вчерашнего? — спросила она.

Василиса не сразу ответила.

Ферма после дождя выглядела иначе. Менее шумная, более тяжёлая. Земля тёмная, сено под навесами влажное по краям, лошади сонные. В воздухе чувствовалось напряжение после ночной грозы — будто все ждали, не рухнет ли где-то ещё что-нибудь.

— Мне нужно с ним поговорить, — сказала Василиса.

Нина кивнула.

— Тогда лучше подождать.

— Почему?

— Потому что Стёпа после плохой ночи становится как закрытая дверь. Если стучать сильно — только руки отобьёшь.

Василиса посмотрела на неё.

— А если дверь сама виновата?

Нина устало улыбнулась.

— Бывает. Только дверь от этого не открывается быстрее.

Василиса хотела ответить, но рядом появился Мишка с ведром.

Увидев её, он просиял.

— О, Василиса! Ты к Стёпе?

— Все сегодня решили задавать один и тот же вопрос?

— Просто ты пришла на ферму. А к Нине обычно не ходят с таким лицом.

— С каким?

Мишка задумался.

— Как будто хочешь кого-то убить, но перед этим узнать причину.

Нина хлопнула его полотенцем по плечу.

— Иди работай, психолог.

— Я ведро несу.

— Неси быстрее.

Мишка ушёл, но успел бросить через плечо:

— Стёпа у мельницы! Только дорога грязная!

— Спасибо, навигатор, — сказала Василиса.

Нина вздохнула.

— Не ходи одна.

Василиса почти рассмеялась.

— У вас это местный гимн?

— Нет. Просто там правда скользко.

— Я справлюсь.

— В этих сапогах — возможно.

Василиса посмотрела на красные сапоги с ромашками.

— Они не заслужили такого давления.

Нина улыбнулась, но потом стала серьёзной.

— Василиса.

— Да?

— Если разговор важный, не начинай его так, будто ты уже всё решила.

Василиса замерла.

Нина не знала про сообщения.

Или знала?

В деревне это иногда было неразличимо.

— Почему вы все его защищаете? — спросила Василиса.

Нина посмотрела в сторону конюшни.

— Потому что мы видели, каким он приехал.

— Каким?

— Тихим. Злым. Живым только наполовину.

Эти слова легли тяжело.

— Из-за аварии?

Нина резко перевела на неё взгляд.

Всё.

Попала.

— Кто тебе сказал?

Василиса не ответила.

Нина вытерла руки медленнее.

— Понятно.

— Что понятно?

— Что прошлое само нашло дорогу.

— Значит, оно связано с теми людьми, которые приезжали вчера?

— Я не знаю.

— Но авария была.

— Была.

— И папа помог ему.

Нина долго смотрела на Василису.

— Степан бы не хотел, чтобы ты узнала от нас.

— А я не хотела узнать от Сомова.

Это прозвучало резче, чем она планировала.