Дыхание дрожало.

Руки тоже.

Она достала телефон.

Связи не было.

Конечно.

— Ну да, — прошептала она. — Самое время.

Она подняла телефон вверх.

Ноль.

Прошла несколько шагов.

Одна палочка появилась и исчезла.

— Да чтоб вас всех.

Глаза защипало.

Она не хотела плакать.

Не из-за Степана.

Не из-за отца.

Не из-за того, что её снова сделали маленькой, спрятанной, оберегаемой от правды.

Но слёзы всё равно поднялись.

Она резко вытерла щёки.

В этот момент из-за забора послышалось:

— Ой, Василиса?

Тётя Зина.

Разумеется.

Вселенная сегодня добивала методично.

Продавщица стояла у калитки с пустым ведром и смотрела на неё внимательными глазами.

— Ты чего это?

— Ничего.

— Ага. У нас “ничего” обычно выглядит сухим. А ты мокрая глазами.

Василиса попыталась улыбнуться.

Не вышло.

Тётя Зина помолчала, потом открыла калитку.

— Заходи. Чай будешь.

— Мне к бабушке…

— Бабушка подождёт. А ты сейчас либо зайдёшь ко мне, либо вся деревня увидит, что ты плакала. Я, конечно, могу всех разогнать, но проще чай.

Василиса посмотрела на неё.

И вдруг поняла, что сил спорить нет.

— Только без вопросов.

— Это вряд ли. Но начну с чая.

Дом тёти Зины оказался таким же прямолинейным, как она сама: чисто, ярко, много цветов в горшках, на стене календарь с котятами и икона в углу. На кухне пахло мятой и жареными лепёшками.

Василиса сидела за столом, держа чашку обеими руками.

Тётя Зина поставила перед ней блюдце с мёдом.

— Ешь.

— Спасибо.

— Стёпа обидел?

Василиса подняла глаза.

— Вы обещали начать с чая.

— Я начала. Чай вон.

Она чуть не рассмеялась.

Почти.

— Он не обидел.

— Значит, обидел.

— У вас всё просто.

— А чего усложнять? Люди либо делают больно, либо нет. Даже если случайно.

Василиса посмотрела в чашку.

— Он знает моего отца.

Тётя Зина не удивилась.

И это было ответом.

— Вы тоже знали.

— Что именно?

— Что папа попросил его за мной присматривать.

Зина вздохнула и села напротив.

— Я знала, что Стёпа за тебя переживает не просто так. Подробностей не знаю.

— Но догадались.

— Я ж не мебель.

Василиса горько усмехнулась.

— Прекрасно. Вся деревня умнее меня.

— Не умнее. Просто мы тут видим друг друга. В городе вы привыкли смотреть в телефоны. А у нас, если человек ночью три раза выходит к воротам проверить дорогу, все понимают: ждёт или боится.

Василиса замерла.

— Кто выходил?

Тётя Зина поджала губы.

— Ой.

— Степан?

— Я ничего не говорила.

— Зина Павловна.

— Не Павловна я тебе, не состаривай. Просто Зина.

— Он выходил к воротам?

Она вздохнула.

— В день твоего приезда. Пока машина не появилась. И после клуба вчера стоял, пока ты в дом не вошла. Потом ещё минут десять у дороги торчал.

Василиса почувствовала, как злость снова смешивается с чем-то опасно мягким.

— Потому что папа попросил.

— Может.

— Точно поэтому.

— Может, сначала поэтому.

Василиса подняла глаза.

Зина смотрела прямо.

Без бабушкиной мягкости. Без Степановых недоговорок. Просто по-женски, ясно.

— Девка ты красивая, характерная. Стёпа мужик не слепой.

— Мне девятнадцать.

— И что?

— Ему тридцать.

— И что?

Василиса растерялась.

— Обычно люди говорят, что это проблема.

— Проблема — когда человек дурак, пьёт, бьёт или врёт ради выгоды. А возраст… возраст сам по себе никого счастливым или несчастным не делает.

— Но он друг моего отца.

— Вот это уже сложнее.

Василиса уткнулась взглядом в чай.

— Он должен был мне сказать.

— Должен.

— Сразу.

— Может.

— Не защищайте его.

— Я и не защищаю. Стёпа взрослый мужик, сам за себя ответит.

— Тогда почему мне кажется, что все на его стороне?

Зина усмехнулась.

— Потому что ты сейчас злая. А когда человек злой, ему кажется, что весь мир против него.

Василиса молчала.

— Но ты тоже имеешь право злиться, — добавила Зина. — Секреты — штука липкая. Даже когда их держат ради добра, они всё равно пачкают руки.

Это было так точно, что Василиса почувствовала, как к горлу снова подступает ком.

— Я устала, — призналась она тихо.

Зина не стала утешать сразу.

Просто подвинула к ней лепёшку.

— Ешь.

Василиса посмотрела на неё.

— У вас тут все лечат едой?

— А что, плохо помогает?

Она взяла лепёшку.

— Хорошо.

— Вот.

Когда Василиса вернулась домой, бабушка уже ждала на крыльце.

Мария Петровна ничего не спросила.

Просто посмотрела на неё и всё поняла.

— Ты знаешь, — сказала Василиса.

Это был не вопрос.

Бабушка медленно кивнула.

— Знаю.

— Что папа попросил Степана.

— Да.

Василиса прошла во двор, поставила пустую корзинку на лавку и обернулась.

— И ты мне не сказала.

— Не сказала.

— Почему?

— Потому что Александр попросил.

— Конечно.

Василиса рассмеялась.

Сухо.

— Папа попросил — Степан молчит. Папа попросил — ты молчишь. Папа попросил — меня отправили сюда, как посылку с пометкой “хрупкое”.

— Лиса…

— Нет. Не надо.

Она подняла руку.

— Я понимаю, что вы все переживаете. Правда понимаю. Но вы хоть один раз подумали, каково мне? Быть единственным человеком в собственной жизни, которому не выдали сценарий?

Бабушка подошла ближе.

— Думали.

— И всё равно решили.

— Да.

Это честное “да” ударило сильнее оправданий.

Василиса замолчала.

Мария Петровна смотрела на неё спокойно, но в глазах была боль.

— Твой отец испугался. Я тоже. Степан тоже.

— Степан не имеет права.

— Почему?

— Потому что он чужой.

Бабушка покачала головой.

— Уже нет.

Василиса отвернулась.

— Не говори так.

— Почему?

— Потому что тогда больнее.

Тишина.

Бабушка обняла её со спины.

Василиса сначала стояла напряжённо.

Потом сдалась.

Положила руки поверх бабушкиных и закрыла глаза.

— Я хочу знать, что происходит с папой.

— Знаю.

— И я узнаю.

— Знаю.

— Даже если вы все будете против.

— Вот это я тоже знаю.

В голосе бабушки послышалась улыбка.

Василиса всхлипнула и тут же разозлилась на себя.

— Я не плачу.

— Конечно нет.

— Это аллергия на заговоры.

— Очень распространённая.

Они постояли так ещё немного.

Потом бабушка сказала:

— Степан звонил.

Василиса напряглась.

— Зачем?

— Спросил, дошла ли ты.

— Вы сказали?

— Сказала, что не дошла, потому что ты была у Зины. Он выругался.

— Грубо?

— Тихо. Но выразительно.

Василиса сжала губы.

— Пусть привыкает.

— Он придёт.

— Нет.

— Придёт.

— Ба, я не хочу его видеть.

— Я верю.

— Правда?

— Нет.

— Ужасная женщина.

— Родная.

Степан пришёл ближе к закату.

Василиса знала, что он во дворе, ещё до того, как он постучал.

Потому что Бублик залаял радостно, Архип гоготнул возмущённо, а её собственное сердце повело себя как предатель.

Она сидела в комнате на втором этаже и смотрела в окно.

Степан стоял у калитки.

Не входил.

Просто стоял.

В тёмной футболке, с усталым лицом и руками в карманах. Смотрел на дом.

Ждал.

Бабушка снизу крикнула:

— Лиса!

— Я не выйду!

— Он стоит у ворот!

— Пусть стоит!

Пауза.

Потом бабушка:

— Я ему стул вынесу?

Василиса закрыла глаза.

— Ба!

Снизу послышался смешок.

Не бабушкин.

Степанов.

Вот же…

Она сорвалась с места, спустилась вниз и вышла на крыльцо.