— Вам смешно?

Степан поднял глаза.

— Немного.

— Отлично. Значит, совесть вас не мучает.

— Мучает.

Он сказал это просто.

Без защиты.

Без усмешки.

И Василиса на секунду потеряла весь заготовленный текст.

Потом вспомнила.

— Зачем пришли?

— Поговорить.

— Мы уже поговорили.

— Нет. Ты ушла.

— Потому что узнала, что меня обманывали.

— Я не обманывал.

— Не начинайте заново.

Степан открыл калитку, но не вошёл дальше.

— Можно?

— Нет.

Он остановился.

И это снова было почти хуже, чем если бы он спорил.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда отсюда.

Василиса скрестила руки на груди.

— Говорите.

— Твой отец позвонил мне утром перед твоим приездом. Сказал, что у него проблемы. Что ему нужно отправить тебя к Марии Петровне. Попросил присмотреть. Не следить. Не контролировать. Просто быть рядом, если понадобится.

— А вы, конечно, согласились.

— Да.

— Почему?

— Потому что он мой друг.

— Друг, о котором я почему-то никогда не слышала.

— Мы давно не общались.

— Но стоило ему попросить — и вы сразу бросились спасать его дочь?

Степан посмотрел на неё.

— Да.

Василиса замолчала.

Слишком честно.

Слишком прямо.

— Почему? — спросила она тише.

Он несколько секунд молчал.

— Потому что однажды он спас меня.

Она не ожидала.

— От чего?

— От меня самого.

Василиса почувствовала, как злость сбилась.

Появилось любопытство.

И тревога.

— Что это значит?

— Это долгая история.

— У вас все истории долгие, когда вы не хотите рассказывать.

— Эта правда долгая.

— И вы не расскажете.

— Не сегодня.

Она горько усмехнулась.

— Конечно.

Степан сделал шаг ближе к крыльцу.

— Я виноват, что не сказал. Но не виноват в том, что беспокоюсь.

— Вы не имеете права беспокоиться обо мне только потому, что вас попросил мой отец.

— Я беспокоюсь уже не поэтому.

Слова упали между ними тихо.

И сразу стало трудно дышать.

Василиса вцепилась пальцами в перила.

— Не надо.

— Надо.

— Нет. Вы не можете сначала быть частью папиного плана, а потом говорить такие вещи.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что ты хотела правду.

Она подняла глаза.

Степан стоял внизу, и вечерний свет ложился на его лицо. Он выглядел старше. Серьёзнее. Уставшим.

И очень настоящим.

— Правда в том, — сказал он, — что я обещал твоему отцу присмотреть за тобой. И правда в том, что уже на второй день понял: это будет сложнее, чем я думал.

— Потому что я городская катастрофа?

— Потому что ты не катастрофа.

Она замерла.

— А кто?

Степан посмотрел на неё так, что все слова стали слишком маленькими.

— Девушка, рядом с которой я забываю, что мне нельзя.

У Василисы перехватило дыхание.

Ночь будто приблизилась.

Всё вокруг стало тише: двор, дом, птицы, ветер в листьях.

— Нельзя? — повторила она едва слышно.

— Ты дочь моего друга. Тебе девятнадцать. Ты приехала сюда из-за опасности, о которой до конца не знаешь. Я должен был быть для тебя безопасным человеком.

— А стали?

— Не знаю.

Она смотрела на него и вдруг поняла, что он действительно не играет.

Не соблазняет ради скуки.

Не флиртует от привычки.

Он борется.

С собой.

С обещанием.

С ней.

И почему-то от этого злость стала ещё больнее.

— Вы были бы безопаснее, если бы не врали.

— Да.

— И если бы не смотрели на меня так.

— Как?

Она сжала губы.

— Вы знаете.

Он медленно выдохнул.

— Знаю.

Пауза.

Длинная.

Натянутая.

Василиса спустилась с крыльца на одну ступеньку.

Теперь они были почти на одном уровне.

— Я злюсь на вас, — сказала она.

— Знаю.

— Очень.

— Имеешь право.

— И я не знаю, могу ли доверять.

— Понимаю.

— И если вы снова будете что-то скрывать…

— Буду.

Она застыла.

— Что?

— Я не могу рассказать тебе то, что касается дел твоего отца. Не потому что считаю тебя ребёнком. А потому что это не моя тайна. Но всё, что касается меня, — скажу.

Василиса смотрела на него.

— Всё?

— Если спросишь.

— Почему вы уехали из города?

Он не отвёл взгляд.

— Из-за предательства. Денег. Друга, который оказался врагом. Женщины, которая выбрала не меня, а то, каким я мог стать. И потому что однажды я понял: если останусь, превращусь в человека, которого сам презираю.

Она молчала.

Это было больше, чем она ожидала.

— Кира? — спросила тихо.

— Часть этого. Не вся история.

— Вы её любили?

— Да.

Сердце кольнуло.

Она ненавидела это.

— Сейчас?

— Нет.

Ответ был быстрым.

Чётким.

Без сомнений.

И от этого стало легче.

Нельзя.

Но стало.

— А она вас?

Степан посмотрел в сторону.

— Она любит прошлое.

Василиса вспомнила слова бабушки.

Кира любит то, каким Степан мог бы быть.

— А вы? — спросила она.

— Что я?

— Любите прошлое?

Он посмотрел на неё.

— Нет.

И снова воздух между ними изменился.

Потому что это “нет” было не только про прошлое.

Оно было про сейчас.

Про неё.

Василиса почувствовала, как пальцы ослабли на перилах.

— Я всё ещё злюсь, — сказала она.

— Я понял.

— И не прощаю.

— Хорошо.

— И завтра, возможно, буду вести себя ужасно.

Угол его рта дрогнул.

— Возможно?

— Не обольщайтесь.

— Не буду.

Она посмотрела на него внимательно.

— Но вы больше не будете называть меня девочкой.

— Не буду.

— И командовать мной.

— Постараюсь.

— Степан.

— Хорошо. Буду просить.

— И не скрывать то, что касается нас.

Он замер.

Слово “нас” прозвучало случайно.

Но назад его уже нельзя было забрать.

Василиса сама услышала.

И он услышал.

— Нас? — тихо спросил он.

Она вспыхнула.

— Не цепляйтесь.

— Поздно.

— Вы ужасный.

— Знаю.

— И ещё я не хочу, чтобы вы провожали меня на расстоянии.

— Хорошо.

Она удивилась.

— Правда?

— Да.

— Вот так просто?

— Буду провожать рядом, если позволишь.

Василиса открыла рот.

Закрыла.

Степан улыбнулся.

Едва заметно.

Но уже теплее.

— Это была просьба, — сказал он. — Я тренируюсь.

Она отвернулась, чтобы он не увидел улыбку.

Не успела.

Он увидел.

Конечно.

— Не радуйтесь, — сказала она. — Я всё ещё злюсь.

— Запомню.

— И завтра не приходите.

— Хорошо.

Она прищурилась.

— Вы опять слишком быстро согласились.

— Потому что приду послезавтра.

— Невыносимый.

— Уже говорила.

С крыльца послышался голос бабушки:

— Может, чаю?

Они оба одновременно повернули головы.

Мария Петровна стояла в дверях с таким невинным видом, что это было почти преступно.

— Нет! — сказала Василиса.

— Да, — сказал Степан.

Она резко посмотрела на него.

— Вы же уходили.

— Нет. Ты сказала завтра не приходить. Про сегодня не было уточнений.

— Я вас…

— Укропом? Петрушки больше нет.

Василиса задохнулась от возмущения.

Бабушка рассмеялась.

И даже Архип у ворот издал звук, подозрительно похожий на одобрение.

Чай всё-таки был.

Потому что бабушка — это сила, против которой бессмысленно выстраивать оборону.

Степан сидел за столом напротив Василисы, пил чай, ел пирожок и выглядел почти прилично.

Почти.

Потому что каждый раз, когда их взгляды встречались, у Василисы внутри вспыхивало то самое опасное тепло.

Злость не прошла.

Обман не исчез.

Но теперь между ними хотя бы появилась честная трещина, через которую можно было говорить.