— Хорошая идея.

Он подошёл к козе, легко взял верёвку и завязал её к столбу у сарая таким узлом, от которого у Василисы чуть не заболели глаза.

— Всё. Теперь не уйдёт.

— Вы уверены?

— Почти.

— Ваше “почти” меня тревожит.

— Правильно.

В этот момент за калиткой появился запыхавшийся Ваня с новой верёвкой.

— О! Стёпа! Ты тут?

— Как видишь.

Ваня посмотрел на Василису, потом на сено у неё в волосах, потом на Маньку.

— Она тебя уронила?

Василиса подняла палец.

— Никто никого не уронил. Я так… взаимодействовала с сельской средой.

Ваня кивнул.

— Понял. Упала.

— Ваня, да?

— Да.

— Ваня, вы мне не нравитесь.

Он почему-то обрадовался.

— Ничего, вы всем сначала так говорите?

Степан хмыкнул.

Василиса бросила на него взгляд.

— Не комментируйте.

— Я молчу.

— Вы молчите с выражением.

Ваня отвязал Маньку, поблагодарил раз пять и увёл козу. Перед уходом крикнул:

— Вечером у клуба танцы! Приходи, Василиса!

Она моргнула.

— Какие танцы?

Ваня махнул рукой:

— Наши! С музыкой!

И ушёл.

Василиса повернулась к Степану.

— Что за танцы у клуба?

— Танцы у клуба.

— Спасибо, словарь.

— Иногда по пятницам собираются. Музыка, шашлык, молодёжь, тётя Зина всё контролирует.

— Тётя Зина контролирует танцы?

— Тётя Зина контролирует всё.

— А вы идёте?

Степан посмотрел на неё.

— А тебе зачем?

— Из научного интереса.

— Опять исследуешь фермеров?

— Возможно.

— Опасная специализация.

Она чуть улыбнулась.

И сразу пожалела.

Потому что он заметил.

И его взгляд стал теплее.

— Я, может, загляну, — сказал он.

— “Может” — это да или нет?

— Это “если ты не устроишь очередную чрезвычайную ситуацию”.

— Вы так говорите, будто вам не нравится меня спасать.

Степан молчал секунду.

Всего одну.

Но она была заметной.

— Нравится, — сказал он наконец. — В этом и проблема.

Василиса замерла.

Солнце било в плечи. Где-то фыркнул Бублик. Кабачки в ящике у крыльца выглядели свидетелями чего-то очень личного.

— Что? — тихо спросила она.

Степан будто сам понял, что сказал лишнее.

Лицо снова стало спокойным.

— Говорю, слишком часто приходится.

— Нет, вы сказали не это.

— Василиса.

— Не делайте вид, что я плохо слышу.

Он провёл рукой по волосам и посмотрел куда-то в сторону.

— Я сказал глупость.

— А если не глупость?

Его взгляд вернулся к ней.

Тёмный.

Сдержанный.

И снова этот невидимый барьер между ними. Такой плотный, что Василисе хотелось ударить по нему кулаком. Или шагнуть ближе и проверить, выдержит ли.

— Тогда тем более не стоит её обсуждать, — сказал он.

Она усмехнулась.

— Удобно.

— Да.

— Вы трусите?

Степан слегка прищурился.

Попала.

— Осторожнее, столичная.

— А то что?

— А то договоришься.

— До чего?

Он шагнул ближе.

Не резко. Спокойно.

Но сразу стало понятно: если этот мужчина перестанет держать себя в руках, спорить с ним будет уже не так легко.

Василиса не отступила.

Хотя сердце стало биться чаще.

Степан наклонился чуть ближе.

— До правды, которую не захочешь слышать.

Его голос был тихим.

Низким.

Совсем не насмешливым.

И Василиса вдруг поняла, что он сейчас говорит не о козе, не о деревне, не о вчерашней яблоне.

О них.

О том, что между ними происходит слишком быстро.

О том, что ей девятнадцать.

О том, что он старше.

О том, что он явно знает что-то об отце, хотя упорно делает вид, что нет.

— А вы откуда знаете, что я хочу слышать? — спросила она.

— Не знаю.

— Вот именно.

Он посмотрел на её губы.

Быстро.

Почти незаметно.

Но она увидела.

И в животе стало горячо.

Потом он резко выпрямился.

— Передай Марии Петровне, что кабачки у крыльца.

Василиса моргнула.

— Вы сейчас уходите?

— Да.

— Конечно. Сначала говорите странные вещи, потом уходите. Ваш фирменный стиль?

— Самый безопасный.

— Для кого?

Он посмотрел на неё.

— Для тебя.

И ушёл.

Просто развернулся, прошёл к калитке и вышел на дорогу.

Василиса осталась стоять посреди двора с сеном в волосах, пыльными коленями и ощущением, что её только что не поцеловали.

И почему-то это было почти хуже, чем если бы поцеловали.

— Кабачки, значит, — сказала бабушка через пять минут.

Василиса сидела на кухне и вытаскивала из косы солому.

— Да.

— Стёпа принёс?

— Нет, они сами пришли. Организованной группой.

Мария Петровна поставила ящик на стол.

— Хорошие.

— Кабачки?

— И Стёпа тоже.

— Ба.

— Что?

— У тебя одна пластинка.

— Зато правильная.

Василиса бросила соломинку на стол.

— Он странный.

— Кто, кабачок?

— Степан.

— Странный — это уже интереснее, чем “невыносимый”.

— Не начинай.

— Я веду наблюдение.

— Ты хуже тёти Зины.

— Не оскорбляй меня. До Зины мне ещё работать и работать.

Василиса не выдержала и рассмеялась.

Бабушка улыбнулась, но потом её лицо стало серьёзнее.

— Лисонька.

— М?

— Ты с ним аккуратнее.

Василиса подняла глаза.

Это было неожиданно.

— В смысле?

Мария Петровна села напротив.

— Степан хороший. Но непростой.

— Непростой — это как?

— Был в городе. Работал много. Деньги водились. Люди вокруг крутились. Потом всё бросил и сюда приехал.

— Почему?

— Это его история.

— Значит, есть причина.

— У всех есть.

Василиса задумалась.

— Кира?

Бабушка посмотрела на неё внимательно.

— И Кира тоже.

— Они были вместе?

— Были.

— Долго?

— Достаточно, чтобы вся деревня уже мысленно их поженила.

Василиса почувствовала неприятный укол.

Глупо.

Совершенно глупо.

Ей какое дело?

Она знала Степана три дня. Три. За это время он успел спасти её от гуся, вытащить из грядки, снять солому из волос и сказать пару фраз, от которых её нервная система ведёт себя как подросток на первом свидании.

Это ничего не значило.

— Почему расстались? — спросила она как можно равнодушнее.

Бабушка прищурилась.

— Всё ещё научный интерес?

— Абсолютно.

— Кира хотела назад в город. Степан — нет.

— И всё?

— Иногда “и всё” достаточно.

Василиса посмотрела в окно.

Соседний двор отсюда был виден частично: забор, сарай, край крыши, кусок поля дальше.

— Она его ещё любит? — спросила она тихо.

Бабушка вздохнула.

— Кира любит то, каким Степан мог бы быть.

— А он?

— А он любит быть тем, кем стал.

Это звучало странно красиво.

И почему-то больно.

— Понятно, — сказала Василиса.

— Тебе правда понятно?

— Нет.

Бабушка улыбнулась.

— Вот это честно.

Василиса встала и пошла к раковине мыть руки.

— Ваня сказал, что вечером танцы у клуба.

— Сказал?

— Да.

— Пойдёшь?

— А можно?

Мария Петровна посмотрела на неё так, будто вопрос был смешным.

— Тебе девятнадцать, Лиса. Конечно, можно.

Василиса замерла.

Вот так просто?

Без “не поздно”, “будь осторожна”, “с кем идёшь”, “зачем”, “позвони каждые пятнадцать минут”?

— Правда?

— Правда. Только возвращайся не одна.

— Ба.

— Что?

— Ты почти была идеальной.

— Я бабушка. Идеальность мне не положена.

— С кем мне возвращаться?

Мария Петровна невинно пожала плечами.

— Со Стёпой, например.

— Всё. Разговор окончен.

— Или с Ваней.

Василиса представила Ваню, козу Маньку и себя между ними.

— Со Стёпой звучало лучше.

Бабушка довольно улыбнулась.