Безвольное тело раненого священника укладывают на бок – так, чтобы наконечник ровно лег на наковальню. Одхан-подмастерье, примерившись, ставит зубило на самую тонкую часть стебля наконечника, у самого шипа, а Онгхус-кузнец сильно и точно бьет по зубилу молотом. Наконечники пилумов делаются из мягкого железа – и после удара раздается «бздинь!», и шип отлетает в траву.
Ли-лекарь протирает обрубок железа спиртом, а потом аккуратно вытягивает из раны «обезглавленное» копье. После этого Витальевна и Люся через голову стягивают со священника его коричневый балахон и, смазав кожу рядом с ранами настойкой йода, начинают бинтовать верхнюю часть его туловища американским индивидуальным пакетом.
– Как он там? – спрашиваю я у Витальевны, когда раненый уже лежит на носилках, перевязанный и укрытый собственным балахоном; четверо послушников стоят рядом, готовые отнести своего патрона и учителя туда, куда скажет госпожа доктор.
– Будем надеяться, – хмыкает та, – в равной степени на милость Великого Духа, народные средства и мощь антибиотиков, что у нас еще остались. А пока раненому нужен покой и только покой. Ты мне лучше скажи, Петрович – что мы с этими делать будем? Наломали вы своими пулеметами дров, всю зиму печь топить хватит.
Говоря это, она обвела взглядом смертное поле, где только что атаковали и умирали под перекрестным огнем римские легионеры. Все время, пока я наблюдал за тем, как спасают жизнь отцу Бонифацию, суровые бойцыцы по команде Андрея и при посредстве Виктора де Леграна «убеждали» капитулировавших легионеров разоблачаться и отходить в сторону от того места, где остались валяться их раненые и убитые товарищи, а также тряпье и железки. Теперь их статус – живые мертвецы, нагие и безгласные. А то вдруг кто из них передумает сдаваться, схватит валяющийся на земле нож или меч – и выйдет прескверно. Если судить на глаз, то на ногах осталось около трети нападавших (легкие ранения не в счет). Процентов десять, наверное, было убито наповал, остальные же (а это до половины всех нападавших) имели ранения, не позволяющие им самостоятельно передвигаться. Некоторые из них умрут через несколько часов, что ты с ними ни делай, у других все заживет до свадьбы даже при здешнем лечении, ну а остальные находятся в состоянии так себе. И вообще, прежде чем решать, что делать с ранеными легионерами, необходимо понять, что Андрей собрался предпринять в отношении их здоровых товарищей. А то создаваемая им мизансцена подозрительно напоминает подготовку к массовому расстрелу.
– Ты что, Андрей, – спросил я, – решил их всех перестрелять и умыть руки, как Понтий Пилат?
– Да нет, – мотнул головой мой приятель, – расстрела не будет, можешь не беспокоиться. Я что, дурак – истреблять такое количество дармовой рабочей силы мужского пола? К тому же, посмотри на их лица: по большей части это еще не солдаты, а самые настоящие телята, только что от сохи, а у некоторых даже мамкино молоко на губах не обсохло. Есть среди них, конечно, и прожженные гады, блатота из римских подворотен, вот их-то мы и должны изблевать с наших уст, изгнав голыми и босыми под сень осеннего леса. Но не думаю, что таких будет много.
– Ты не забывай, – сказал я, – что эти, с позволения сказать, телята хладнокровно вырезали весь клан Плотвички. Они, не моргнув глазом, убивали женщин и детей – только потому, что скупающий пленников работорговец отказался дать за них несколько мелких монет…
– Я это помню, – сказал Андрей, – но тут такое дело: каков поп, таков и приход. И к армии эта поговорка относится даже больше, чем к церкви. Вот, полюбуйся… судя по всему, это и есть Секст Лукреций Карр собственной персоной.
С этими словами Андрей подвел меня к трупу богато одетого молодого мажора. Один бронзовый позолоченный панцирь, имитирующий обнаженное человеческое тело, наверное, стоил целого состояния. Дополняли картину такой же пышный шлем с алым плюмажем, одежды из шелка и батиста, а также пальцы, унизанные перстнями с драгоценными камнями. Тьфу ты, гадость! Вокруг трупа пижона разлилась громадная лужа крови, однако при первом же взгляде становилось ясно, что наши пули тут ни при чем. Молодца уложили несколькими ударами длинного меча снизу под кирасу. Меч присутствовал тут же. Слуга, зарезавший господина по его собственному приказу, сам бросился на его острие, сводя счеты с жизнью и теперь, скорчившись, лежал у ног своего господина.
– М-да… – сказал я, – даже если этот персонаж виновен во всех совершенных злодеяниях, это не решает основной проблемы. Мы с тобой, Андрей, как и все наши товарищи, являемся варварами, то есть людьми дикими и неполноценными, которых вполне допустимо грабить, убивать и брать в рабство. На этом же основании твои телятки перерезали Плотвичек. И я даже не знаю, как их можно убедить в обратном, какими словами сказать, что нет ни римлянина, ни дикаря, и что все мы люди, равные в правах и обязанностях, невзирая на то, что отличаемся друг от друга.
– Знаешь, Петрович, – сказал вдруг Андрей, – а ведь это мне следует гореть желанием перестрелять этих римлян без суда и следствия, а ты должен уговаривать меня этого не делать. Но сейчас у нас все наоборот. Я доказываю тебе полезность этих парней, а ты сопротивляешься изо всех сил…
– Я тоже не хочу перестрелять их без суда и следствия, – ответил я, – и одновременно опасаюсь впускать их в наше общество. Если мы не учтем всех негативных нюансов, то в перспективе нас может ждать бунт, гораздо более опасный, чем тот заговор, что составили молодые волчата. Чтобы все прошло безопасно, этим людям нужно быть уверенными, что мы круче римлян. И не только в плане оружия, но и относительно общей организации общества, которое должно быть значительно более справедливым и упорядоченным, чем Римская Республика.
– На самом деле, – сказал Андрей, – ларчик открывается просто. В глазах римлян мы уже значительно больше похожи на них самих, чем на каких-либо варваров. И в пользу этого работают следующие факторы. Во-первых, наши бойцыцы одеты в одинаковую униформу, выполняют команды и ведут себя как нормальные солдаты, а не как сборище диких бабуинов; единообразие в армии – это признак цивилизации, варвары же наряжаются кто во что горазд и вытворяют такое, что нормальному человеку и в голову прийти не может. Во-вторых – даже здесь, в Каменном Веке, мы с тобой не бросили привычки брить морды и стричься, и этот факт тоже делает нас больше похожими на римлян, чем на варварских вождей. В-третьих – наш поселок, который они видят прямо сейчас, построен по любимой ими линейно-прямоугольной схеме, в то время как варвары ляпают свои дома куда попало… Кроме того, это не они нас победили, а мы их; причем победили, четко рассчитав свои действия, а не навалившись толпой, – это обстоятельство они должны понимать более чем четко.
Да… а Андрей у нас, оказывается, знаток душ человеческих (точнее, армейских). Или в самом деле за две тысячи лет ничего не изменилось в этом подлунном мире? Контрактники остаются контрактниками, сержанты сержантами, офицеры офицерами. И если где-то начальствуют достойные старшие командиры: «слуга Республике, отец солдатам», то где-то к командованию пробиваются блатные сынки сенаторов, губернаторов и первых секретарей. Так что, кто видел одну кадровую армию, тот, можно сказать, видел их все.
– Ну что же, – сказал я вслух, – дерзай, Андрей, но будь осторожен. Если я правильно помню историю, то эти ребята весьма склонны к бунтам, переворотам и участию в гражданских войнах. А нам этой заразы тут не надо. Нам нужны соратники и сотрудники, которые вместе с нами впрягутся в воз и потащат его изо всех сил, а не разбойники, которые, подобно шакалам, примутся делить его содержимое. Впрочем, другие варианты развития событий нравятся мне еще меньше. От мысли об убийстве беспомощных раненых и сдавшихся в плен меня начинает тошнить. Идея изгнать их прочь с одним ножом на четверых тоже попахивает тухлятиной. Если они не выживут, это будет ничуть не лучше прямого убийства; а если выживут и укрепятся среди местных, то мы получим долговременный серьезный геморрой, потому что такие вещи не прощают. Они будут нам мстить, а мы будем тратить на защиту от этой мести весьма серьезные ресурсы, людские и материальные. Так что если у тебя получится найти ключик и от этого ларчика, чтобы лучшие из римских легионеров тоже смогли влиться в состав нашего народа, я буду только рад. В противном случае нам следует перебить этих людей всех до единого, и нам это тоже не пройдет даром.
