А Эмрис… когда он пришел поговорить с мамой, он вел себя как сумасшедший. Он говорил чудовищные вещи! Я лежала, слушала и просто задыхалась от ужаса и возмущения! Потом, когда он ушел, я не могла сдержаться и заплакала. Но мама утешила, успокоила меня. Она убедила меня, что все будет хорошо. Я хотела было признаться ей, что мне очень понравился Виктор, но передумала, решив сделать это позже.

Заснула я ту ночь с блаженной улыбкой на устах, утешенная и обласканная матерью – о, мне редко перепадало такое счастье; матушка была достаточно сурова и сдержанна на людях. Наутро я встала свежая и какая-то обновленная – словно ангел приходил ко мне ночью и вселил в меня в меня непоколебимую уверенность, что наши мытарства подошли к концу. Что впереди нас ждет много прекрасного и удивительного. Что я буду счастлива и получу от жизни все то, что хочу…

Прочитав утреннюю молитву, я вышла на улицу. Занималось раннее утро. Вроде все как обычно, но отчего-то ярче казались мне сегодня краски; может быть, потому, что на всем уже лежала печать новой жизни…

Улыбаясь, я подставила лицо свежему ветерку и закрыла глаза. Я воображала (а может, так и было?) что незримые ангелы пролетают мимо, задевая меня своими крылами…

А когда я открыла глаза, то увидела, как ко мне направляется… Виктор. Он шел вслед за своим князем со стороны морского берега, позади него вставало солнце, заливая небосклон своими лучами, и хоть фигура его казалась темной на фоне этого утреннего сияния, и я не могла разобрать выражение его лица, я знала, что он улыбается – мне и только мне…

16 июня 2-го года Миссии. Утро. Суббота. «Отважный» на побережье Корнуолла.

Ночь прошла неспокойно – соседи сильно шумели, выясняя какие-то свои внутренние отношения. Ночные вахты из полуафриканок, плюс Майга и два подросших щенка Зары (которые стояли на палубе, несмотря на то, что корабль был вытащен на берег) рассказывали, что около полуночи в становище бриттов поднялся шум. Люди бегали и кричали, возбужденно визжали женщины, лаяли собаки и мычали волы, как будто там происходила маленькая революция. Для полного впечатления не хватало только красных знамен, барабанного боя и ружейных залпов. Потом все утихло, и ночную тишину лишь изредка разрывал пронзительный девичий плач, которому своим погребальным воем на разные голоса подпевали собаки бриттов.

Едва забрезжило утро, Сергей Петрович взял с собой Виктора де Леграна* и пошел к бриттам с тем, что чтобы узнать, что у них произошло. Навстречу им вышли госпожа Гвендаллион, отец Бонифаций и Виллем-воин, с дополнением в виде маленького кругленького человечка, который был представлен как Тревор-управляющий. При этом все четверо имели вид мрачный до невозможности, а при взгляде на Гвендаллион становилось понятно, что она этой ночью не спала, зато много плакала.

Примечание авторов: * В случае, если разговор пойдет об обыденных делах, русского словарного запаса Виктора должно хватить для того, чтобы переводить прямо с латыни на русский и наоборот, исключая лишнее звено в виде Люси. Вот объяснять сложные вещи вроде провалов во времени он бы не взялся.

Поздоровавшись, отец Бонифаций дождался ответного приветствия и мрачным тоном произнес:

– Сегодня ночью у нас случилось несчастье. Молодой господин от всех переживаний помутился умом и задумал убить своих мать и сестру, после чего покончить жизнь самоубийством, бросившись на отцовский меч. Замыслить такое – страшный грех для любого христианина, поэтому, узнав об этом, мы сразу обезвредили потенциального преступника, связав его по ногам и рукам. Поскольку вы, Сергий ап Петр, теперь наш князь, мы выносим это дело на ваше рассмотрение и надеемся, что вы будете в меру суровы к грешнику, но при этом справедливы и объективны.

Виллем-воин сказал несколько слов на наречии думнониев – и отец Бонифаций перевел их на латынь:

– Моя дочь Фианна влюблена в этого маленького негодяя как кошка. Ото она сейчас страдает по нему так, будто он уже умер. Во имя Господа Нашего Иисуса Христа и всех твоих богов, чужеземец, прошу – будь милосерден к этому несчастному и сохрани ему жизнь. Его мать и наша госпожа леди Гвендаллион так надеялась, что он женится и принесет ей множество внуков, что не даст угаснуть роду ее покойного мужа даже в этом чужом для нас мире…

– Да, – сказала Гвендаллион, вытерев слезы, – это так. Мой сын состоит в прямом родстве с королями Корнуолла, и если он умрет, не оставив потомства, это будет невосполнимая утрата для всего нашего народа…

«М-да, – подумал Сергей Петрович, – требуется и на елку влезть, и не оцарапаться. Впрочем, прежде чем что-то говорить или обещать, желательно сначала взглянуть на предполагаемого преступника, все преступление которого состоит в одних намерениях, правда, довольно мерзких. Интересно, сколько ему лет? Судя по тому, что его мамочка выглядит весьма молодо, этому молодцу не может быть больше двадцати лет. К тому же, если бы он был совершеннолетним, то уже самостоятельно управлял бы кланом, отодвинув мать в сторону…»

На прямой вопрос о возрасте преступника отец Бонифаций ответил, что юному обормоту совсем недавно исполнилось шестнадцать лет.

Петрович подумал, что это самый тот возраст, когда гормоны шибают в неокрепшую голову, и молодые чудики (особенно из числа так называемой «золотой молодежи») под их воздействием начинают творить различные безумства. Влюбляются в неподходящие объекты, а потом от несчастной любви бросаются в пропасть без парашюта, травятся йадом, убиваются апстену, топятся в реке или лучше в болоте, вешаются или в качестве разнообразия убивают свой предмет любви по принципу «так не доставайся же ты никому». А тут еще такие события с провалом в другой мир, что и у взрослого мужчины может поехать крыша. Так что еще надо посмотреть и подумать – может, и в самом деле стоит быть немного помягче к бедному юноше.

– Я выражаю вам свое глубочайшее сочувствие, – сказал Сергей Петрович, склонив голову в сторону Гвендаллион, – мне очень жаль, что в вашей семье случилось такое несчастье. Могу вас заверить, что мой суд будет справедливым и объективным. Но сначала я должен увидеть предполагаемого преступника, и только потом выносить хотя бы предварительное заключение об этом деле. Ведь наша цель – не просто наказать оступившегося человека (тем более что он еще полностью не отвечает за свои поступки), а способствовать его исправлению и возвращению к людям в качестве полезного члена общества.

Гвендаллион только мило покраснела и кивнула, а отец Бонифаций произнес с оттенком уважения:

– Вы говорите как хороший христианин, господин Сергий ап Петр.

– А я и есть христианин, – ответил Сергей Петрович, продемонстрировав всем посеребренный крестик, извлеченный из-за ворота куртки. – Просто Бог должен быть в душе и сердце, а не у всех на виду. Иначе поступают только фарисеи.

Услышав перевод этих слов от Виктора де Леграна и увидев крестик, отец Бонифаций застыл в порядке общего обалдения.

– А… как же ваш… кхм-кхм… такой нехристианский образ жизни… – удивленно произнес он, когда сумел немного преодолеть замешательство, – многоженство и прочие разные соблазны, о которых мы тут уже изрядно наслышаны от нашего доброго друга Виктора?

– А это, – ответил Сергей Петрович, открыто глядя в лицо священника, – во исполнение Христова завета, что не человек для субботы, а суббота для человека. Впрочем, поживете с нами какое-то время, сами поймете. Тогда и поговорим… а пока давайте посмотрим на нашего преступника.

И привели Эмриса-барчука. Сергею Петровичу он показался смертельно испуганным диким зверенышем, извивающимся в руках здорового, словно глыба, Онгхуса-кузнеца. Рыжий как мать, взъерошенный как дикобраз, оскаливший в ненависти мелкие белые зубки, сын Гвендаллион был похож на пойманного охотниками лисенка, готовящегося подороже продать свою жизнь.

– Проклятый колдун! – выплюнул Эмрис со злобной гримасой, увидев Сергея Петровича, – Зачем ты пришел смущать нас своими проклятыми чудесами? Зачем ты околдовал мою мать, что она смотрит на тебя так, как никогда не смотрела на моего отца? Ты, ты, ты своим колдовством опозорил и разрушил нашу семью, но как всякий честный христианин, я тебя не боюсь! Распни меня – и я буду смеяться тебе в лицо… Тьфу на тебя три раза, колдун!