– Третья, Петрович, третья, – поправила своего мужа Ляля, – мальчик Тэр – это тоже наша потеря, как бы оно там ни выглядело с вашей, мужской, точки зрения.

– Возможно, это и так, – согласился Сергей Петрович, – но даже вместе с ним смертность в нашем клане куда ниже, чем у аборигенов, и это меня радует. Вспомни – сколько у нас родилось младенцев за эту зиму и весну, и сколько из них умерло? Ни одного! Мы потеряли только одну молодую мать, рожать которой вообще было категорически противопоказано! У местных за первые полгода жизни погибает до половины младенцев и каждая десятая роженица, я узнавал. Еще половина от оставшихся погибает в возрасте до трех лет… Взрослые зимой тоже мрут как мухи – кто от простуды, кто от травм, кто от цинги, а кто от голода и холода. У нас самый сытый, благополучный и здоровый клан во всей округе, который как магнитом притягивает к себе разных сирых и обездоленных, и эти сирые и обездоленные на самом деле и становятся основной причиной нашего благополучия. Мы помогаем им выжить, даем стол, кров и коллектив, в котором они после некоторых умственных усилий способны почувствовать себя «своими», а они своим трудом тем временем поднимают благополучие этого коллектива. Потом, на следующем этапе, уже эти вчерашние «вдовы и сиротки», будут оказывать помощь следующим обездоленным, вводя их в наш коллектив и тем самым увеличивая его могущество. А вот Жебровская понять этой истины не смогла и не захотела, а потому хватит о ней! Завалили камнями и забыли. Не было ее никогда с нами! Вы лучше присмотритесь к тому, с какими вдовами и сиротами Ксим согласен расстаться. Так, на всякий случай – а вдруг пригодится поторговаться, кого мы еще снимем с его шеи к обоюдному удовольствию.

Тогда же и там же

Люси д`Аркур – медсестра, замужняя женщина

Я долго не хотела верить в то, что Марину Жебровскую растерзали львы. Меня не подпустили близко к ее телу, но того, что мне удалось увидеть, было вполне достаточно, чтобы меня замутило. Случись подобное полгода назад, я бы упала в обморок от вида окровавленных останков, но теперь я просто побледнела и зашаталась, почувствовав рвотный позыв. И тогда Ляля, будучи гораздо более хладнокровной, отвела меня в сторонку, за холм, и усадила на травку.

– Тебе нельзя волноваться, Люся, – сказала она.

– Это правда… она? – спросила я слабым голосом. Дурнота стала проходить, но я ощущала ужасную подавленность.

– Увы, да, – кивнула Ляля, успокаивающе поглаживая меня по плечу. Она тоже была потрясена, хоть и не показывала этого так явно. И ее глаза тоже странно блестели. Но жена вождя имела хорошую выдержку. Она совсем не была толстокожей, как мне когда-то казалось – нет, просто она умела не выставлять на показ своих эмоций.

Мне было приятно оттого, что она проявляет такое участие ко мне и так заботится о моем состоянии. Еще я ощущала сожаление. И грусть. И горечь. Жаль было Марину, хоть и нельзя было назвать ее хорошим человеком… Но и конченой злодейкой она мне не казалась. А даже если бы она и была таковой, все равно было бы ее жаль. Ведь такой ужасной смерти не заслуживает никто…

Я содрогнулась, вообразив себе картину гибели своей бывшей ученицы. И слезы полились из моих глаз. А Ляля гладила меня и успокаивала:

– Она сама виновата… Ее никто не гнал в ту сторону…

– Но зачем, зачем она пошла туда?! – всхлипывая, вопрошала я. – Неужели она хотела… вот так? Ужасная, нелепая смерть… Не понимаю, что заставило ее это сделать…

– Да, действительно, непонятно, зачем она это сделала, – соглашалась со мной Ляля. – Я ожидала от нее чего угодно, но не такого… Неужели она предпочла умереть, чем выйти замуж за туземца? Очень странно…

Я повернулась к ней посмотрела ей в глаза.

– Скажи, Ляля… можно ли было что-то сделать? Как это сказать по-русски… пре-дотвратить?

Она немного помолчала. Затем покачала головой и произнесла:

– Не думаю… Но все равно, знаешь, Люси… – она нахмурила брови и устремила взгляд куда-то вдаль, покусывая губу, – все равно, такое чувство поганое, будто небольшая доля и нашей вины в этом есть… совсем маленькая, но есть… – Она снова посмотрела мне в лицо. – Но что толку теперь заниматься самокопанием – что случилось, то случилось. Мы уже никогда не узнаем, что погнало Маринку в пасть пещерным львам. Я склоняюсь к мысли, что у нее просто поехала крыша…

– Крыша? – не поняла я. – Поехала крыша? – Я лихорадочно соображала, что она имеет в виду. – О, вероятно, это русская идиома? – догадалась я прежде, чем она успела дать пояснения.

– Да, – кивнула Ляля, – это означает, что у нее началось умопомешательство… – Видя, что я все равно затрудняюсь с пониманием ее слов, она выразительно покрутила пальцем у виска и сказала: – Сошла с ума! Чокнулась! Понятно тебе, Люся?

– Понятно, – закивала я и постучала пальцем о свой лоб, – сумачечая… Ты это подразумеваешь, да?

– Да, это. – Ляля вздохнула с облегчением и обняла меня. – Знаешь что, Люся – давай просто забудем про нее. Как мой Петрович сказал – не было такой никогда. Не оставила она о себе доброй памяти… И не стоит о ней так бурно сожалеть… Я понимаю, ты впечатлена жутким зрелищем – но это Каменный Век, подруга. Тут всякое случается. И нам остается только благодарить судьбу, что такое произошло не с кем-то из достойных членов нашего племени, а с той, от которой мы и так собирались избавиться… Поплакали по-бабьи – и будет…

Я кивнула. И в этот момент остро ощутила, как важно в подобных случаях иметь рядом так называемое «плечо друга» – я не раз слышала от них, от русских, это выражение, но сейчас впервые испытала на себе его буквальный смысл. Плечо друга! Нет, не мужа, не кого-то еще, а именно того, кто испытывает похожие чувства, кто понимает тебя и искренне любит… Друга! Боже мой, ведь только тут я поняла настоящее значение этого слова… Сначала моим другом был маленький котенок, который единственный искренне любил меня в то время, когда все были ко мне равнодушны. Он тоже утешал меня по-своему, по-кошачьи, помогал воспрянуть духом… Потом – жены моего мужа… Они поддерживали меня и создавали комфорт, всеми возможными способами выражая свою любовь… И вот теперь Ляля – русская жена русского вождя – сидит рядом и делится теплом своей души… Боже, сколько любви вокруг меня на самом деле… Оказывается, это чувствуется только тогда, когда откроешь навстречу ей свою душу… Какая же я счастливая, как мне повезло, что я вовремя осознала это! Ведь мой конец мог бы быть таким же страшным, как и у Жебровской… Когда-то я подумывала о самоубийстве – стыдно вспомнить! Я думала тогда, что все хорошее в моей жизни осталось позади – там, в другом, навеки утерянном мире… А оказалось, что моя душа, что была прежде в спячке, наоборот, расцвела в этом диком, полном опасностей мире, где быстро становится понятно, кто есть кто; мир это бесхитростен, и он делает людей такими же, он меняет их, перековывает, а кто не поддается, тот погибает… Суровый закон Каменного Века… И еще я поняла, что любовь – это главное. И что если есть хоть капелька ее в человеке – то преумножится она и озарит весь мир… А если изгнана она прочь и вместо нее в душе живут демоны – то уже и не вернется снова, ибо любовь сама себя питает, а коли нет ее – то хиреет, умирает душа, побежденная пороками… Но всех любить завещал нам Господь – и даже врагов, и даже ненавидящих нас, ибо в этом и проявляется наша божественная суть… Почему я так жалею Марину? Я никогда не испытывала к ней ненависти. А чем же было то чувство, которое питали к ней члены нашего племени, включая и меня? Трудно сказать за других, но я искренне желала ей добра, чтобы она изменилась. Я беспокоилась и переживала за нее, до последнего надеясь на ее духовное возрождение… Наверное, по-своему я все же любила ее…

Мне стало несоизмеримо легче после того, как я поплакала на плече Ляли и поговорила с ней. Мы стали ближе друг другу. Она предстала передо мной в каком-то новом свете – оказалось, что и ей свойственны сомнения, самокопание. Под железной броней суровости у нее оказалось нежное и впечатлительное, сострадательное сердце…