А тут кому как повезет. В Нормандии Робер Ленде добился умиротворения без единого убийства, а в Лионе отставной странствующий актер Колло д’Эрбуа и бывший начальник колледжа Жозеф Фуше применяли частые массовые расстрелы, потому что гильотина работала недостаточно быстро. У нас же все было середина на половину, и скорость работы гильотины наших монтаньяров устраивала, но и без дела она у них тоже не простаивала. Отец чувствовал, что за всеми нами однажды тоже придут.

«Они сумасшедшие, – повторял он, меряя шагами комнату и с беспокойством поглядывая в окно, – они просто маньяки. Пока они не утопят всю Францию в крови, они не успокоятся…»

«Анри, неужели ничего нельзя сделать? – с тревогой спрашивала матушка, сидя на диване с маленьким Филиппом на руках. – Уехать, например?»

«А, бесполезно! – махал рукой отец. – Они контролируют все дороги. Если нас поймают, то уж точно казнят, как поймали и казнили короля. А так хоть есть маленькая надежда, что о нас забудут…»

Мать прикусывала губу, чтобы не продолжать этот разговор, всегда вызывавший у нее панику. И мы просто ждали. Ждали неизвестно чего, какой-то определенности, что ли, при небогатой альтернативе «казнят – не казнят». И, самое главное, мы не чувствовали за собой никакой вины, за которую нас стоило бы казнить. Разве может быть человек виновным в том, что он родился дворянином, а не, к примеру, пастухом или земледельцем?

Но этот день, которого мы так боялись, все же настал. Они пришли. Отец увидел их в конце ведущей к нашему дому аллеи. В вечерних сумерках они ехали на лошадях – грозные, уверенные в своей благородной миссии – неумолимо приближаясь к нашему дому. Впереди, на крупном коне восседал их предводитель, подпоясанный трехцветным шарфом депутата Конвента.

Отец замер, вглядываясь, потом смертельно побледнел и, выпрямившись, сказал до жути изменившимся голосом:

– Уходите все. Бегите в лес, хоть куда-нибудь! Они не пощадят никого. Торопитесь! Пока они будут заниматься мной, вы успеете скрыться.

Мать засуетилась. Она то и дело роняла вещи, ее трясло. Я быстро накинул на себя теплый кафтан, повесил на пояс фамильную шпагу и кинжал, сунул в карман огниво. Затем я взял на руки маленького Филиппа. Мать наскоро накидала в корзину кое-какой провизии, после чего мы украдкой вышли через черный ход. В последний момент мать бросилась на шею отцу, который сжимал в руках свой охотничий мушкет. Все происходило молча, и это еще усиливало ощущение беды; в тишине казалось, что сам воздух настолько тяжел, что давит на плечи. Попрощаться со мной у отца уже не было времени. В дверь колотили тяжелыми кулаками: «Откройте, именем Революции!»

– Береги Филиппа! – только успел мне крикнуть отец, захлопывая за нами дверь. Потом, когда мы уже удалились на приличное расстояние, позади нас раздался громкий выстрел. Это отец попытался подороже продать свою жизнь. Навсегда мне запомнился этот звук – означавший, что жизнь уже никогда не будет прежней. И по сей день этот звук преследует меня в ночных кошмарах…

Мы побежали. Страх подгонял меня – казалось, так быстро мне бегать еще не приходилось. Даже годовалый братец, доверчиво прижавший к моему плечу свою кудрявую головку, не мешал мне переставлять ноги с огромной скоростью. Я убегал от смерти.

Но мать все время отставала.

– Быстрей, мама! – подгонял я ее, вынужденно замедляя бег. При этом меня окатывала липкая волна страха – казалось, стоит остановиться, и уже не спастись.

Я вспомнил, что несколько лет назад мать сломала ногу, неловко поскользнувшись на паркете. Перелом, обработанный хорошим лекарем, благополучно сросся, но мать часто жаловалась на боль в пострадавшей ноге. Наверное, и сейчас ее нога болела от непривычной нагрузки и мешала ей бежать. Все больше становилось расстояние между нами. Впереди, темным контуром на фоне розовато-серого закатного неба, темнел спасительный лес – он олицетворял для нас спасение, жизнь, надежду. Когда-нибудь беспорядки закончатся – и мы вернемся… Только бы пережить это ужасное время, когда на гильотине казнят всех без разбору – даже таких молодых юношей, как я! Некстати вспомнилось, что через два дня мне должно исполнится шестнадцать. Доживу ли я до этого? Я должен. Я спасусь. Мы будем жить! Не достанет нас нож гильотины – нет, мы не дадимся, мы спрячемся, мы переждем эти черные дни. Пусть будет трудно выживать в лесу, но мы справимся. Я готов сражаться с дикими зверями и питаться корой и листьями – но лишь бы не смерть на эшафоте… Подумав об этом, я непроизвольно вздрогнул от леденящей волны, что прошла по моему позвоночнику. Мне отчетливо представилось сверкающее лезвие машины смерти – равнодушного механизма для убийства людей. Отец! Я знал, что он был впутан в какие-то политические дела – что ж, таким был мой отец, он не мог оставаться в стороне от происходящих событий. Нас с матерью тоже бы казнили, а маленького Филиппа, наверное, отдали бы в приют…

Отец дал нам шанс спастись. Пока «они» будут обыскивать дом, мы успеем скрыться под сенью темного леса. Каким зловещим и мрачным этот лес казался мне ранее, когда, бывало, вечером смотрел я на него из окон нашего особняка! И каким приветливым, сочувствующим и добрым выглядит он для меня теперь… Только бы быстрей добраться до него – а там нас уже вряд ли найдут, да и искать, скорее всего, не станут.

Я оглянулся. Мать сильно отстала. Я огромным усилием заставил свои ноги остановится. Стараясь немного отдышаться, я с тревогой смотрел, как мать, выбиваясь из сил, старается нагнать меня. За ее спиной сквозь редкие ветви деревьев я видел оставленный нами особняк. Было видно, как дверь, через которую мы совсем недавно вышли, открылась, и вскоре пространство за домом заполнилось огнями факелов – это «они», расправившись с отцом, вышли искать нас… Зубы застучали от ужаса – смерть дохнула мне в лицо могильным холодом, запахом тлена и плесени… Я подошел к матери и взял ее за руку.

– Мама, быстрей! – с отчаянием сказал я. – Иначе нам всем конец.

Видимо, по моему голосу мать поняла, что я увидел нечто недоброе за ее спиной – и оглянулась. И тут же она споткнулась о какой-то пень и с размаху упала на траву. Я услышал слабый вскрик – и от этого звука все оборвалось в моей душе. Я сделал рывок в ее сторону, в то же время продолжая держать в поле зрения тех, кто вышел из нашего дома – их самих мне не было видно, но яркий свет факелов хорошо указывал их местоположение.

– Уходи! – закричала мне мать. Она даже не пыталась подняться. – Я не смогу больше бежать! Спаси Филиппа, Виктор, умоляю тебя! Храни вас Господь, дети мои!

– Мама, идем, ну идем же… – взмолился я, – лес уже совсем рядом, он укроет нас и там ты отдохнешь.

– Уходи же! – закричала мать страшным, истошным голосом. – Уходи! Уходи! Уходи!

– Нет, мама, – сказал я; продолжая удерживать одной рукой Филиппа, я протянул матери руку, – или мы уйдем вместе, или я никуда не пойду.

Я помог матери подняться на ноги и, придерживая ее, хромающую, рукой за талию, пошел вместе с ней по тропе под темный покров леса. «Они», кажется, еще бродили с факелами вокруг дома, думая, что мы спрятались в ближайших кустах.

Придерживая ослабевшую мать, я благодарил Бога за то, что она у меня была худенькая, словно воробушек, иначе бы я, наверное, не справился. Преодолевая последнее расстояние до леса, ноги, я старался не думать ни о чем.

У меня будто открылось второе дыхание. Национальные гвардейцы едва ли будут прошаривать насквозь весь лес только для того, чтобы поймать напуганного мальчишку и слабую женщину. «Сами сдохнут!» – скорей всего, подумают они.

И вдруг мы пересекли какую-то невидимую черту. Все вокруг сразу изменилось. Стояла все та же непроглядная тьма, но как-то сразу очень сильно похолодало, чувствовалось, что кое-где пятнами на земле лежал снег, и лес вокруг стал другим, каким-то более мрачным и диким. К тому же по лицу меня стали то и дело бить ветви деревьев и кустов, а это значило, что мы шли уже не по человечьей, а по звериной тропе. Чем дальше мы шли, тем становилось холоднее, этот промозглый холод уже начал пробирать меня через кафтан. Единственное, что меня радовало в тот момент – это то, что позади не было слышно звуков погони.