Если бы австрийская пропаганда в течение двадцати-тридцати лет (примерно со времени предыдущей войны) талдычила только о том, какие плохие эти пруссаки, впитавшие в себя изрядную толику автохтонного славянского населения (хотя в самих австрийцах славянских кровей не меньше), а кайзер Вильгельм вообще исчадие ада – тогда межнемецкая война удалась бы на славу. Но дело в том, что старый император Франц-Иосиф сорок лет обрабатывал свой народ в прямо противоположном ключе (прямо как Моисей, только наоборот). Его пропаганда твердила, что Германия – это лепший друг и партнер, единственный союзник и залог существования Двуединой империи, и что нет у австрийцев народа ближе, чем немцы. И вот, когда Франца-Иосифа не стало, а его наследники уже не внушали людям такого доверия, германский кайзер Вильгельм пришел собирать урожай. Он и в нашем прошлом тоже забирал бы Австрию[150], да только поражение в Первой Мировой войне помешало сбыться этим намерениям.
В самой Венгрии обстановка тоже была, мягко выражаясь, мутной. Будапештская Коммуна контролировала саму столицу и пригородные земли вокруг нее. На северо-востоке вплоть до Дебрецена и на юго-востоке до Сегеда поддержание правопорядка временно лежало на оккупирующих эти земли частях русской армии, на прочей же территории Венгрии, включая Словакию, творились хаос, анархия и безвластие. Наивысшая концентрация смуты и беспорядка охватила Трансильванию, где до сих пор горели помещичьи имения, а большие и малые города выглядели, как древнеримские крепости, осажденные взбунтовавшимися варварами.
А в Российской империи в разгаре промышленно-экономический подъем, в Сибири в меридиональном (с севера на юг) направлении к месторождениям полезных ископаемых строятся железные дороги, вокруг узловых станций как грибы растут города. По зимнему времени, плотно, как в войну, в восточном направлении отправляются эшелоны с переселенцами, а навстречу им на запад идут составы с зерном нового урожая для прокорма растущих промышленных центров. В Петербурге и Москве строятся первые моторостроительные, автомобильные, и даже самолетные заводы; первый разведывательный аэроплан Гаккеля (не успевший на войну в Проливах, как и новомодные гаубицы) уже пробороздил небеса. И в то же время на закрытых от посторонних глаз полигонах уже месят снег гусеничные машины, которым предстоит стать первыми русскими танками. Все на пределе возможности: «скорее, выше, дальше, быстрее, мощнее». Не зря кайзер Вильгельм опасался внезапных сюрпризов, ох не зря…
И как раз в этот горячий момент русская императрица решила обсудить с канцлером Одинцовым вопрос, что делать дальше с этой Венгрией, оторвав того от не менее важных дел.
– Павел Павлович, – сказала она, усевшись в свое персональное кресло, – победа в Венгрии достигнута, но положение проще не становится. Никакого законного правительства, с которым можно было бы договориться, на территории Венгрии не имеется, и законного монарха тоже. А ведь мы первоначально совсем не намеревались настолько глубоко влезать в эти венгерские дела, и лишь хотели гарантировать интересы и безопасность нашей союзницы Сербии. Воеводина – и ни верстой дальше. А все обернулось совсем по-другому. Кашу заварили, теперь требуется расхлебывать, а ведь по плану окончательным улаживанием ситуации должен был заниматься Франц Фердинанд.
– Нет больше Франца-Фердинанда, – сказал канцлер Одинцов, – и государственности у Венгрии тоже нет. Коммуна в Будапеште – это не государственность, а только ее эрзац…
– Совершенно с вами согласна! – воскликнула императрица. – Из мятежа не может произрасти ничего хорошего, только кровь, горе и убийства. Но, к сожалению, восстание простонародья во вражеской столице оказалось единственным доступным Нам способом для уменьшения человеческих жертв среди мирных жителей Будапешта и потерь среди наших солдатиков. Мы с самого начала в этом сомневались, а вы с Игорем Михайловичем (полковник Баев) заранее знали это наверняка, и, более того, загодя приготовили для этого восстания все необходимое – и людей, и средства. Но теперь, когда дело сделано, а нужный нам порядок так и не наступил, что делать дальше?
– Временно, до проведения всеобщих выборов, – сказал канцлер Одинцов, – править Венгрией должен триумвират из вождя Коммуны левого социал-демократа Дьюлы Альпари, премьер-министра последнего довоенного правительства Шандора Векерле и Вашего представителя и одновременно командующего оккупационной армией генерала Плеве…
– Постойте-постойте, Павел Павлович! – всплеснула руками императрица. – Каких выборов? Разве вы собираетесь учреждать в Венгрии Республику?
– Ни в коем случае, – ответил Одинцов, – до выяснения всех обстоятельств я намереваюсь учредить Регентство. Но оно тоже может опираться либо на законного, но временно недееспособного монарха, либо на законно избранный Парламент, учреждающий Регентский совет и инициирующий процедуру элекции основателя новой династии. С недееспособным, но законным монархом, насколько я понимаю, у нас пока в Венгрии туговато, да и Парламент, избранный по старым законам, отсекающим от этого процесса большую часть венгерского населения, тоже не может считать легитимным представителем мадьярского народа.
– Да, – прикусила губу Ольга, – так и есть. Германские войска заняли замок Артштеттен, являющийся семейным владением императора Франца Фердинанда и императрицы Софии, но не нашли там никого, кто мог бы просветить нас по поводу судьбы детей последнего законного австрийского императора. Да и по поводу венгерского парламента я с вами полностью согласна. Ведь именно он сформировал то самое правительство, которое, взбунтовавшись против своего короля, развалило Австро-Венгерскую империю, и в итоге погубил огромное множество людей, включая Франца Фердинанда. Кстати, по поводу Шандора Векерле – разве он не того… не взлетел на воздух вместе с господином Андраши и прочими министрами?
– Нет, – усмехнулся канцлер Одинцов, – с Шандором Векерле все благополучно. Когда Дьюла Андраши-младший приказал начать обстрел Будапешта из тяжелых орудий, наш герой из-за этого поругался с ним настолько жестоко, что угодил в тюремное подземелье под Цитаделью, где благополучно пересидел все последующие перипетии. Потом, когда после взрыва гарнизон капитулировал, пришли повстанцы, извлекли из подвала жертву тирании и без грубостей отправили в городской дом под домашний арест. Все ваши установки о непричинении вреда деятелям предыдущего режима выполняются восставшими с неукоснительной точностью, хотя первоначально пан Векерле шипел и плевался, как какой-то дикий кот.
– Ничего, – кивнула повеселевшая императрица, – после разговора с Сашкой господин Векерле станет как новенький. Умеет мой супруг вразумлять воинствующих упрямцев: если не ударом кулака в лицо, так тихим добрым словом.
– Такие сильные меры не понадобились, – хмыкнул канцлер, – данный персонаж согласился сотрудничать с народным правительством после разговора с графиней де Гусман, которую он очень ценит за объем благотворительных пожертвований и искреннее сопереживание венгерскому народу.
– Графиня де Гусман? – с сомнением в голосе произнесла императрица. – Насколько я помню, под этим сценическим псевдонимом скрывается иудейка, при рождении носившая имя Дора Бриллиант… Мы послали ей известие о награждении орденом Святого Станислава и о приглашении на личную аудиенцию, а теперь находимся по этому поводу в сомнении…
– Вы, Ольга, произнося эти слова, в первую очередь находитесь в плену предубеждения, как и ваш ПапА, – назидательно произнес Одинцов. – Христос сказал, что нет ни эллина, ни иудея, и тем исчерпал суть вопроса. В нашей общей истории имелись отборные уроды, в жилах которых не текло ни капли еврейской крови, и, наоборот, чистокровные иудеи показывали первосортные душевные свойства. А если углубиться в суть эволюции человека, иначе именуемую антропогенезом, то выяснится, что обусловленная наследственностью модель поведения одинакова по всей планете, все различия скрываются внутри этнокультурных систем, проистекающих из воспитания. Прав ныне еще здравствующий господин Киплинг: если взять младенца и бросить его волчице, то получится волчонок, а если овце – то ягненок. И если человек сам, при минимальной посторонней помощи, сумел порвать тенета деструктивной этнокультурной системы, в которой был воспитан, то честь ему за это и хвала. Раскаявшемуся грешнику не следует напоминать о том, что он грешил и, более того, родился во грехе… И вообще, для Всевышнего такой человек дороже трех праведников, ибо Господь ценит каждую спасенную душу, а такую, мятущуюся, в особенности.
