Этот офицер, несмотря на молодость, дослужившийся уже до чина подполковника, представлялся Кобе отлитым из цельного куска стали и до звона закаленным в каком-то адском горниле. Воистину он безжалостен и несентиментален, и без малейшей умственной судороги уничтожит любого, кто рискнет встать у него на пути. Но если таков молодой представитель ТОЙ РОССИИ, то каков же должен быть его начальник – человек еще более опытный, более жесткий и дальновидный, который и толкает сейчас Россию по какому-то новому, еще неведомому никому пути? Поэтому, готовясь к встрече, Коба и припал к лежащему перед ним роднику мудрости будущего, вода которого была отравлена ядом сомнения. Ведь ему со слов Мартынова было известно, что однажды он уже прошел этот путь, создал на месте Российской Империи государство рабочих и крестьян, а потом, после его смерти, оно с грохотом рухнуло и социализм, построенный по заветам Маркса и Энгельса, снова обратился в свою капиталистическую противоположность…

Еще одним достоинством этой одиночной камеры повышенной комфортности была мощная электрическая лампа, которая позволяла читать, не напрягая глаз. Вот Коба и читал, мечась от «Истории КПСС» к «Истории СССР» и «Истории России». Потом он хватался за «Битву за хлеб» Елены Прудниковой, или за «Первое поражение Сталина», авторства некоего Юрия Жукова, а после листал страницы книги Бушкова «Сталин. Красный Монарх» и снова возвращался к «Истории КПСС». Ведь это он был центральным героем этих книг – тем самым Сизифом, вкатившим свой камень на вершину Голгофы, где его потом, после смерти, и распяли неблагодарные последователи-эпигоны, решившие, что, пиная мертвого льва, они хоть немного приподнимут свой авторитет. Час проходил за часом, за зарешеченным окном камеры сгустилась ночная тьма, а молодой Коба продолжал чтение и, вживаясь в образ, по очереди примерял то серый китель без знаков различия, то тяжелую, как отравленные Нессовы одежды, шинель советского генералиссимуса. Уже когда на дворе была глубокая ночь, он набрался наглости и, постучав в «кормушку», потребовал себе крепкого черного чаю и папирос, чтобы прогнать сон. К его удивлению, просимое было почти сразу же предоставлено, как будто он был не обычным заключенным, а важным гостем, неким графом Монте-Кристо. Очевидно, что полковник Мартынов не ограничился одними уверениями в его особом статусе, а отдал своим сатрапам особые указания…

К утру в голове у Кобы сложилась более-менее внятная непротиворечивая картина того, к чему привела прошлая история, будучи пущенной на самотек. Проклятый царизм они со Стариком (Лениным) все-таки победили; точнее, он сам себя победил, буржуазную революцию превратили в социалистическую… и тут же заполучили затяжную и катастрофическую гражданскую войну. И именно тогда он, Коба-Сталин, действительно потерпел свое первое поражение – и не от каких-нибудь пережитков отжившего прошлого, а от самого Старика, разделившего единую изначально Советскую Республику на множество национальных уделов. Дальнейшие события – и про коллективизацию, и про индустриализацию, и про Великую Войну – Коба просматривал только с беглой конспективностью. Последствия ошибок и уступок оппонентам, сделанных на начальном этапе формирования партии, накапливались, накручиваясь как снежный ком, и, пройдя высшую точку своей траектории году так в семидесятом, первое социалистическое государство стремительно заскользило вниз, к воронке девяносто первого года. Семьдесят лет движения к светлому будущему в России, конечно, не сравнить с семьюдесятью днями Парижской Коммуны, но в какой-то мере это явления одного порядка.

Неверно взятый прицел, недостаточный начальный импульс или слишком сильное сопротивление среды – и вместо самоподдерживающейся и саморазвивающейся системы, способной выйти на политическую орбиту и существовать там длительное время (в быту именуемое вечностью) получается пологая баллистическая кривая переменной кривизны, которая рано или поздно вернет первое государство рабочих и крестьян к исходной капиталистической формации. А остальное – и троцкизм, и неистовство репрессий, и издержки, с которыми удалось победить в Великой Войне, и беснование соратников после его смерти, и трухлявая изнанка «развитого социализма» – это всего лишь последствия первоначальных ошибок, влияющие на результат процесса в самой минимальной степени.

Конечно, эти, да и другие, книги, которые могли бы предоставить подполковник Мартынов и его товарищи, следовало читать не торопясь, тщательно, с карандашом в руках, а быть может, и с составлением конспекта – но на это мало одних суток. Для такой титанической работы требуются недели или даже месяцы. Но и того минимума, который Коба успел узнать, вполне хватало на то, чтобы встретиться с главным пришельцем из будущего и выслушать его предложения. И тогда (и только тогда) придет время соглашаться или не соглашаться, строить планы и добиваться их исполнения. Одним словом, к тому моменту, когда Кобу извлекли из камеры, он уже, что называется, «дозревал». Впрочем, к канцлеру Одинцову молодой революционер попал не сразу – прежде ему пришлось посетить местного цирюльника и сменить свой пролетарский прикид на приличный деловой костюм-тройку светлого цвета, вполне пригодный для визита в Зимний Дворец. И выглядел он теперь не как беглый революционер, пролетарий и потрясатель основ, а как состоятельный господин, похожий на путешествующего инкогнито кавказского князя.

Привезли Кобу на аудиенцию в Зимний дворец не в тюремной карете (еще чего не хватало), а в отрытом господском экипаже, который никому не бросался в глаза, и ввели в здание через боковой ход. Сопровождающие недобровольного гостя так же были одеты в штатское, и поэтому эти трое господ, что вошли в здание мимо козырнувшего часового, не привлекли ничьего внимания. Еще несколько минут – и вот Коба уже стоит в кабинете канцлера Империи, и они смотрят друг на друга глаза в глаза. – Ну, здравствуйте, товарищ Сталин, – медленно говорит хозяин кабинета, – садитесь, давайте поговорим.

– Здравствуйте, господин Одинцов, – настороженно ответил Коба, усаживаясь на предложенный стул, – но только вы ошибаетесь. Я пока еще не товарищ Сталин, а только учусь им быть.

– Я тоже только учусь быть канцлером Империи, – ответил Одинцов, – а следовательно, у нас с вами одинаковые проблемы.

Коба немного поерзал на своем стуле.

– Господин канцлер, – сказал он, – вы приказали своим держимордам похитить меня в Тифлисе и втайне от всех привезти в Петербург. Зачем все это? Неужели только ради того, чтобы, как сказал господин Мартынов, предложить мне – то есть нам, большевикам – некий союз ради народного счастья?

Одинцов на какое-то время задумался, вертя в руках карандаш, а потом произнес:

– Знаете, Сосо, ходит такая легенда: когда ваш большевистский вождь Владимир Ульянов (он же товарищ Ленин, Старик и прочее) в шестнадцать лет узнал о казни старшего брата Александра, замешанного в подготовку народовольцами покушения на царя, то он при матери произнес историческую фразу: «Мы пойдем другим путем…».

– Возможно, – кивнул Коба, чуть поморщившись, когда канцлер назвал его Сосо, – ведь он и в самом деле пошел другим путем, чем его брат-народоволец, и является последовательным противником индивидуального террора.

– Зато, – пожал плечами канцлер, – он вполне одобряет террор массовый; ну или будет одобрять, когда дорвется до власти. Это сейчас вы, революционеры, милые и пушистые, а стоит вам создать свое государство – в народ из винтовок вы будете стрелять ничуть не хуже царских сатрапов.

– Господин канцлер, – резко ответил Коба, – в условиях, когда капиталисты лишают трудовой народ всех возможностей мирной легальной борьбы, запрещая протестные демонстрации и стачки, у нас, революционеров, нет другого выхода, кроме как взяться за оружие и драться, невзирая на жертвы с обеих сторон. И если нам удастся совершить революцию и отстранить от власти правящую камарилью, то, я почти уверен, наши враги, капиталисты и помещики, силой попытаются вернуть все на круги своя, и нам придется с ними бороться силой оружия. И именно это доказала ваша история, в которой после пролетарской социалистической революции случилась Гражданская война.