Все это будет. Так я говорила себе, пока ожидала того дня, когда Николай перестанет быть императором и к браку между нами исчезнут последние препятствия. Последние дни в Александровском дворце царило какое-то напряжение, связанное с атмосферой секретности. Все стали крайне молчаливыми, ходили на цыпочках и разговаривали шепотом. Однако я продолжала общаться с девочками, играть с ними. Игры наши, правда, были довольно тихими и относились преимущественно к разряду интеллектуальных. Дочери Николая не были обделены умом, и, наверное, могли бы получить блестящее образование.

Накануне «покушения» Николай вдруг заболел. Мне кажется, что из-за переживаний на нервной почве у него дал сбой иммунитет, и потому его организм поддался простуде. И теперь я, отодвинув в сторону прислугу, ухаживаю за своим мужчиной, делаю уколы, ставлю банки, даю микстуры и порошки. Доктор Боткин (не тот, имени которого Боткинская больница, а его сын) сказал, ничего страшного нет, обычное воспаление легких, причем не из самых сильных, и уж с нашими лекарствами опасности никакой нет. Да, предполагаю, что если бы не неомицин из наших запасов, который я колю ему два раза в день, дело могло обернуться гораздо хуже. Ведь именно от такой болезни умер его дядя и полный тезка (тоже Николай Александрович Романов), первоначальный жених его матери, который и должен был стать настоящим Николаем Вторым. Тут это серьезно даже для царей. По-настоящему сильных лекарств еще нет, и если твой организм не способен побороть болезнь самостоятельно, то тебя непременно запишут на аудиенцию к Святому Петру.

Вот я смотрю на спящего Николая и невольно задумываюсь: а если бы его и в самом деле убили или он умер бы от той же простуды? Если бы его вдруг не стало? Что было бы со мной? Мне трудно это вообразить, да и не нужно, пожалуй. Просто, думая об этом, я понимаю, что он стал мне очень дорог, и потерять его было бы для меня все равно что умереть.

Когда он не спит, мы строим планы и обсуждаем наше будущее – в основном то, как мы обустроим наш быт… Я стараюсь шутить, чтобы подбодрить его. О вещах большего масштаба мы сейчас не разговариваем, так как он начинает волноваться (хоть и старается этого не показать). На него часто нападает задумчивость – тогда он смотрит словно бы сквозь меня и глаза его подергиваются поволокой. И при этом едва заметно вздыхает. Что-то мне подсказывает, что не стоит приставать к нему с разговорами в такие моменты. Ему необходимо пережить это все наедине с собой… Поскольку мы близкие души, мне нетрудно догадаться, что за думы одолевают его. Он анализирует свой пройденный путь и подводит итоги. Есть и мучительные моменты в этом занятии, но они тоже полезны – личность человека кристаллизуется через них.

Когда он бодрствует, то всегда замечает, что я на него как-то по-особенному смотрю. От этого он испытывает некоторую неловкость. Даже как-то сказал мне: «Алла, дорогая, вы, уделяете мне слишком много вашего внимания… Не стоит так беспокоиться о бывшем императоре… Я всего лишь немного простужен; право, со мной все в порядке… Жив останусь, даже не сомневайтесь…» И улыбается, но улыбка выходит такая грустная…

Не знаю, догадывается ли он, почему я так на него смотрю. А вот мне передается его внутреннее состояние. Есть нечто жутковатое в том, чтобы заставить всех считать себя находящимся при смерти. Вся эта инсценировка покушения… Конечно же, нелегкий это период для экс-императора. Но ничего. Когда-нибудь это закончится. И останутся позади смуты и угрозы, и заживем мы мирно да славно в своем имении с нашими девочками, как обычные, рядовые граждане, в то время как руководство Россией будет в надежных руках сестрицы Ольги и такого зубра от политики, как товарищ Одинцов… А о том, насколько эта парочка умудрилась между собой спеться, я пока помолчу, чтобы не нервировать больного. Одним словом, нас ждет, как говорил поэт, много удивительных и чудных открытий…

27 июля 1904 года, утро. Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит 10, резиденция Генри Кэмпбелл-Баннермана, лидера либеральной партии в Парламенте и премьер-министра Его Величества.

Весь вчерашний вечер и всю ночь телеграф в сумасшедшем темпе разносил новости о произошедших в России покушении на императора, мятеже и смене власти. И вот прямо с утра эта информационная волна, разошедшаяся по миру, вызвала кричащие газетные заголовки, жестокий шторм на биржах, а также волнения в правящих политических кругах. И Британская империя тоже не была исключением, хотя нельзя сказать, что ее правительство пребывало в панике. Совсем нет. Скорее это было ощущение тревоги и неопределенности, пока лишь приятно щекочущей джентльменам нервы. Самое интересное в этом смысле начнется чуть позже, когда газеты по ту и эту сторону Канала напечатают известия о виденных тот тут, то там огромных черных подводных кораблях, которые то всплывают на поверхность, чтобы оглядеться и вдохнуть воздуха, то снова погружаются в мрачные глубины вод.

Рабочий день премьер-министра начался рано, когда от новостей из Санкт-Петербурга все британское начальство вскочило как по военной тревоге. Первым к премьеру зашел адмирал Фишер, явившийся туда прямиком из Букингемского дворца. Выглядел Первый Лорд Адмиралтейства так, будто шагнул в кабинет премьера прямо с просвистанной всеми штормовыми ветрами палубы крейсера флота Его Величества.

– Дядюшка Берти (король Эдуард VII), – сказал он, отставив в сторону свою трость, – велел вам передать, что он высказывает крайне неудовольствие тем, что (вымарано цензурой) британские дипломаты в очередной раз впутали его имя в грязную историю с цареубийствами и государственными переворотами. Королева Александра плакала всю ночь, потому что вчера вечером сестра (вдовствующая императрица Мария Федоровна) прислала ей телеграмму с таким ядовитым содержанием, что ею (телеграммой) без всяких добавок можно было травить крыс и мышей. Его Королевское Величество просил вам передать, что он понимает, что случившееся в Петербурге является отрыжкой весьма неумных действий предыдущего кабинета, который (вымарано цензурой) целиком и полностью следовал ошибочной политике его матери, нацеленной на вражду с Россией. При этом, сэр Генри, его Величество особо указывает, что вам стоит помнить, что когда скандалят Лондон и Санкт-Петербург, этому радуются в Берлине. Кайзер Вилли давно мечтает переманить русских на свою сторону, что будет иметь для британской политики катастрофические последствия. Русские в одном строю с гуннами – большего кошмара Европа не видела со времен Атиллы и корсиканца Бонапарта. Флот Его Величества, разумеется, будет сражаться, но наши возможности не беспредельны. Крейсера и броненосцы королевского флота ничего не смогут сделать армиям, марширующим по суше за пределами дальности стрельбы их орудий. Надеюсь, сэр Генри, вам понятна мера ответственности вашего правительства за то, чтобы этот противоестественный союз никогда не состоялся?

– Да, сэр Джон, – кивнул британский премьер, – я сделаю все для того, чтобы исправить ошибки, совершенные прежним кабинетом, но его Величество должен понимать, что прежнюю политику невозможно изменить за несколько дней и даже недель. Пока мы постараемся больше не дразнить русского медведя. Смена власти в Петербурге явилась для нас полной неожиданностью, и нам еще предстоит определить, какую политику по отношению к своим соседям будет строить новое правительство России.

Ответ адмирала Фишера был жестким.

– Насколько мне известно, – сказал он, – пришельцы, работающие советниками у новой русской Императрицы, настроены крайне антибритански, и никакого особо доброго отношения с их стороны вам ждать не стоит. Теперь, когда они продвинули в новые императрицы собственную креатуру и сами заняли при ней самые высокие посты, развитие событий может пойти по самому неблагоприятному сценарию. С другой стороны, это разумные люди, которые не будут обострять ситуацию без особой нужды.

Немного помолчав, адмирал Фишер веско добавил: