– Ну и звери у вас, а не нижние чины, прости Господи, господин полковник, – с некоторой, кажется, даже завистью сказал он мне, – смотрят, как целятся, даже смотреть страшно, и летают как орлы. Наши матросики рядом с ними ну точно увальни, а ведь не первый год служат, тертые уже.
– Знаете что, господин адмирал, – ответил я, – или через десять лет вся армия России станет такой, как моя бригада, или нас банально сожрут. Грядет большое европейское побоище, в сравнении с которым только что окончившаяся японская война покажется всем не страшнее Царскосельских маневров. Именно в ходе той войны на заваленных трупами европейских полях будет решаться, какие государства погибнут, а какие выживут и будут пировать на их трупах.
– Вы можете предсказывать будущее, господин полковник? – с легкой насмешкой спросил Дубасов.
– Нет, господин адмирал, – ответил я, – я его просто знаю. Не буду вдаваться в подробности, но война за мировое господство, первая со времен Наполеона Бонапарта, с каждым днем становится все более вероятной. К ней толкает сам ход технического прогресса, делающего Землю маленькой, а политиков жадными. В мире уже не осталось свободных территорий, которые европейские державы могли бы объявить своими колониями. Кто не успел, то опоздал. Испанское наследство уже фактически разделено, Филиппины и Куба пару лет назад достались американцам. Теперь грабить можно только англичан и французов, имеющих самые большие заморские территории, а также русских, у которых все свое, но уж слишком огромное. И это в то время как население Германии разбухает будто пачка дрожжей, брошенных в сортир, но колоний, куда можно сплавить лишнее население у немцев нет и не предвидится, а это говорит о том, что рано или поздно они попытаются что-нибудь завоевать, и, скорее всего, на этот раз их жертвой станут страны, у которых много территорий, лишних, с их точки зрения.
– Господин полковник, вы поклонник господина Мальтуса? – спросил Дубасов.
– Нет, – ответил я, – Мальтус не учитывает прогресс в технике и агрономии, а также рост производительности труда. Но я знаю, что если заклепать на паровом котле клапана, при этом продолжая подбрасывать в топку уголь, то рано или поздно эту халабуду обязательно разнесет вдребезги и пополам.
– Да, – кивнул Дубасов, – хорошая аналогия. Но в таком случае весь балаган, который творится сейчас вокруг нас, он тоже есть результат ваших расчетов и планирования лучшего будущего?
– Увы, нет, – сказал я, в этом балагане мы на общих основаниях вынуждены жонглировать кинжалами, глотать огонь и бегать туда-сюда по плохо натянутому канату. Все это следствие того, что мы очень быстро и радикально исправили исход русско-японской войны, сменив его на противоположный. То, что вы сейчас наблюдаете, это попытка реванша британцев за проигрыш их сателлитов в тщетном желании вернуть хотя бы исходные позиции. Государь-император Николай Александрович в данном случае пал жертвой вражеской атаки, как солдат, защищавший самую важную часть обороняемой позиции. Ведь стоило им сменить царя на свою креатуру, и многие, если не все, наши победы разом оборотились бы в ничто. Вам напомнить, какие тяжкие последствия для российской государственности имело весьма краткосрочное правление императора Петра Третьего?
– Да уж, господин полковник, – проворчал Дубасов, – ну и примерчики у вас…
– Федор Васильевич, – спросила подошедшая к нам Ольга, – я очень беспокоюсь за моего брата, поэтому можно как-то выяснить, как обстоят дела в Царском селе?
– Простите, Ваше Величество, – поклонился Дубасов, не далее как час назад на трехвагонном спецпоезде под охраной сильного караула я уже отправил в Царское Село целый сонм медицинских светил, в том числе и вашего профессора Шкловского, и теперь только осталось дождаться, что они будут нам телеграфировать. Так что терпение, и только терпение.
– Тогда, – сказала Ольга, – я хочу знать, что делается с целью скорейшего подавления мятежа. Ведь вы же Санкт-Петербургский генерал-губернатор, вот вам и карты в руки.
– Гм, – пожал плечами несколько озадаченный Дубасов, – первоначально я планировал разгромить мятежников в прямом бою, повесив на фонарных столбах всех, кто живым попадется в руки моих матросов. Но господин Зубатов сказал мне, что не наш метод, когда одни подданные русского царя стреляют в других подданных того же царя, которые сами по большей части и не бунтовщики, а только выполняют приказы взбунтовавшихся офицеров. Мне было посоветовано оттеснить мятежников в сторону от правительственных зданий и попробовать убедить их сдаться, в то же время постоянно наращивая наши силы… Думаю, в чем-то господин Зубатов был прав, и ваше благополучное прибытие несколько поубавит количество сторонников мятежа. Известие о том, что у нас теперь есть законная императрица и такая боевая сила, как ваша бригада, заставит призадуматься многие горячие головы. Кроме того, по совету господина Мартынова нашими патрулями заняты все вокзалы, кроме Николаевского, почта, центральный телеграф и телефонная станция. Последнее оказалось самым эффективным, и теперь мятежники вынуждены отправлять друг к другу гонцов с записочками.
– Понятно, – сказал я, – но думаю, что это полумеры. Сейчас, когда мы уже здесь, пришло время ударить по самому гнезду мятежа – Владимирскому дворцу и Британскому посольству. Брать посольство штурмом мы не будем, мы же не дикари, но зато отключим там электричество, телефон, телеграф и холодную воду, после чего оцепим здание так, что и мышь не проскочит. Что же касается Дворца Владимировичей, то в отношении него указание может отдать только государыня-императрица Ольга Александровна. Если понадобится, то я лично поведу своих солдат на штурм…
– Не надо штурма, Александр Владимирович, не надо ненужных потерь, – сказала Ольга, – Если мой дядя Владимир и тетя Михень будут кочевряжиться, то я разрешаю вам, Федор Васильевич, ввести в Неву боевые корабли и разнести это гнездо разврата их артиллерией. Доведите это до них. Самое главное – заставить их сдаться, а там будет видно.
* * *
Тогда же, там же. Императрица Всероссийская Ольга Александровна Романова.
Вот и свершилось… Мои первые подданные, в числе которых был мой брат Михаил, принесли мне присягу. Потом их становилось все больше и больше, и было уже невозможно попросить остановить эту карусель, потому что мне страшно и кружится голова. И только тверда рука Александра Владимировича, который сразу же после принесения мне присяги взял меня за локоть, готовый поддержать, если я грохнусь в обморок; с другой же стороны меня подхватила Дарья Михайловна, но все обошлось. Зато я сразу поняла, насколько тяжела шапка Мономаха (хотя никакой шапки на мне и не было, а только легкая летняя дорожная шляпка с вуалью[33]).
Вот так я стала всероссийской императрицей под гулкими сводами дебаркадера Варшавского вокзала, в окружении солдат, которые сразу начали называть меня матушкой, хотя я им годилась, по меньшей мере, в сестры[34]. И еще одно я заметила в людях, которые меня окружали. Они приносили мне присягу не по обязанности и не для того, чтобы быть как все, а искренне, в полном убеждении нужности и важности этого дела. И эта убежденность касалась не только моего брата Мишкина, Александра Владимировича и Павла Павловича, но и солдат бригады моего будущего мужа, хотя им никто не читал лекций по поводу того, что будет, если наше предприятие не удастся. Они были горды тем, что их княгиня-матушка стала императрицей всероссийской, и теперь по всей России настанет прекрасная, сытая и украсно украшенная жизнь.
Эти солдаты пойдут по моему приказу в огонь и в воду (что им привычно), достанут с неба луну и, если понадобится, будут штурмовать врата самого ада. Мой Александр Владимирович говорит, что вся эта преданность из-за того, что и я и он отнеслись к этим солдатам по-человечески, может, впервые за всю их жизнь, и видим мы в них не нижних чинов и серую скотинку, и не винтики в государственном механизме, а таких же людей, как мы сами. Он считает, что если мы распространим это удачный опыт на всю Россию, то вызовем к жизни силы, способные сотрясать Вселенную и изменять ход мирового развития, и все это без слома российской государственности, войны, глада и мора.
