Я обнаружила в себе много такого, о чем раньше не подозревала. Оказалось, что я могу быть милой и приветливой, могу производить приятное впечатление на незнакомых людей… Эх, а ведь когда-то меня за глаза называли «комком нервов» – наверное, за мой тяжелый характер и привычку цепляться к мелочам. Ну, а самое главное – выяснилось, что меня любят дети! А также то, что и я тоже… люблю их и умею с ними ладить. Вот это было действительно потрясающее открытие…

Дочери Николая очень привязались ко мне. Зря я думала, что для того, чтобы заниматься детьми, нужна особая подготовка. Ничего подобного! Главное, быть собой. Ведь дети чувствуют малейшую фальшь… Словом, девочки прониклись ко мне такой симпатией, что и дня без меня прожить не могли. Мы играли с ними в разные игры, много разговаривали. И все чаще веселый детский смех оглашал галереи Александровского дворца… Девочки так явно оживились, что их бонна стала смотреть на меня с некоторым благоговением, точно я какая-то чародейка. Они дарили мне всю свою любовь и привязанность, что были предназначены матери (которая, впрочем, будучи еще живой, держалась с ними достаточно холодно). И в какой-то момент я осознала, что расстаться с этими прекрасными милыми созданиями для меня теперь было бы совершенно немыслимо…

А уж как преобразился Николай… И мне это вовсе не казалось, так как многие стали замечать, что он как-то воспрянул духом за последние два месяца. Из-под защитного панциря с топорщащимися иголками начинал проглядывать живой человек со всеми своими достоинствами и недостатками. Злое колдовство рушилось – Темный Рыцарь все больше становился похож на Доброго Человека с Теплым Сердцем. Что, впрочем, не мешало ему оставаться при этом рыцарем и галантным кавалером. Он очень хотел стать хорошим царем, только не знал, как это сделать. Ну нет у человека командно-организационных способностей, и все тут. Если честно, я бы ему не доверила даже заведовать продуктовым ларьком, а тут огромная империя в одну пятую часть суши…

Наши ежевечерние прогулки стали приобретать все более интимный характер. Все чаше рука его поглаживала мои пальцы, лежащие на сгибе его локтя. А порой он просто в задумчивом молчании смотрел на меня, и в такие моменты мне казалось, что и его душа замирает от ощущения счастья, которое он боится спугнуть. Скорбь его по усопшей супруге приобрела характер светлой грусти, которая шла только на пользу его психологическому состоянию. Он стал много шутить, строить планы. Иногда, слушая его увлеченное повествование о том, как он собирается после отставки перебраться в Гатчину и зажить там с дочерьми жизнью частного лица, которого никто более не будет беспокоить, я шутливо вопрошала своего кавалера:

«Вы же собирались в монастырь, Николай Александрович? Не так ли?»

Он несколько стыдливо опускал голову, а потом взглядывал на меня со смущением и лукавством и говорил:

– Ну да, собирался… Но теперь, пожалуй, я с монастырем погожу…

Ну чисто почтальон Печкин из мультфильма, который только жить начинает…

Что ж вы так, Николай Александрович, – с деланным ехидством вопрошаю я, – слова своего не держите? Неправильно это. Все знают, что царь должен быть таким, что сказал – как отрезал, и что верность своему слову это главное достоинство королей.

– Да вот, – вздыхает он, – думаю, Господь мне совсем другую стезю уготовил…

– Какую ж? – с притворным недоверием спрашиваю я, дергая лепестки ромашки, будто играя в «любит – не любит».

– Ну, Алла Викторовна… – пожимает плечами мой кавалер, – пути Его неисповедимы… Возможно, Ему угодно, чтобы я обрел простое семейное счастье… Должно же быть и у меня простое семейное счастье…

– Неужели, Николай Александрович? – всплескиваю я руками, как принято в этом времени делать жеманным барышням. – Это же замечательно… Так вы никак женитесь в скорой перспективе?

– Почему бы и нет… – отвечает он, вскидывая голову. – Ведь моим девочкам нужна мать… Да и я еще не стар и, может быть, смогу сделать счастливой достойную женщину… Думаю, что моя милая Аликс тоже не стала бы против этого возражать…

При этом он смотрел на меня многозначительным горящим взглядом влюбленного юноши, и я, не в силах выдержать этот взгляд и желая еще пококетничать, смущенно отворачивалась и переводила разговор на другую тему. Воображая нас со стороны, я думала: «Ну чисто школьники!», и мне было и смешно, и радостно, и розы с незабудками распускались в моей душе. Все это было так мило и романтично, как еще никогда не было в моей жизни! Ну а особой пикантности этому придавало то, что моим влюбленным кавалером был ни кто иной, как Император Всероссийский, сам Николай II… Впрочем, недолго ему было оставаться императором, хотя это и не могло повлиять на наши отношения. Ведь в первую очередь я ценила его как мужчину – умного, заботливого, умеющего любить. И знала, что рано или поздно серьезное объяснение между нами все же произойдет…

И вот настал этот день. Николай пришел ко мне одетый не так, как обычно – на этот раз на нем не было стеганой тужурки и охотничьих брюк; вместо этого он было облачен в нарядный синий гусарский мундир, богато украшенный золочеными витыми шнурами*. Вид он имел решительный и торжественный. Во взгляде его появилось что-то новое, непривычное – уверенность, что ли, определенность…

Примечание авторов: * Николай Второй крайне редко надевал штатские костюмы, предпочитая им либо одежду для охоты, либо, по торжественным и официальным случаям, военные мундиры.

Ну а я вышла к нему с только что вымытыми распущенными волосами, одетая в светлую блузку и любимые джинсы. Эх, если б было у меня в гардеробе красивое платье, то надела бы лучше его, честное слово… А то я вдруг почувствовала себя кем-то вроде Золушки без туфелек рядом со своим царственным, красиво одетым спутником…

Николай молчал почти всю дорогу, пока мы шли вглубь парка, желая достичь дальней аллеи, и на мои шутливо-беспечные вопросы отвечал односложно. Лишь изредка он бросал на меня быстрые взгляды, отчего мне становилось понятно, что он мысленно готовится к важному разговору со мной.

Наконец мы очутились в дальнем конце парка. Закат нынче был особенный: весь горизонт, укутанный слоями облаков, светился яркими розовато-сиреневыми тонами. Эта необычайная подсветка придала деревьям и кустам мягкие очертания и словно бы оживляла их, отчего в воображении возникали разные сказочные образы. Ночные птицы стали просыпаться в гуще ветвей – что-то шуршало и пощелкивало в темных кронах над нашими головами. Одна за другой на небе зажигались звезды… Словом, природа спешно готовила свои декорации для особого момента. Момента, который должен был стать очень значимым для нас обоих.

Николай остановился. Повернулся ко мне. Взял мою руку в свою и, волнуясь, произнес:

– Дорогая Алла Викторовна… Я должен сделать вам признание. Я не могу боле скрывать это, душа моя требует, чтобы вы услышали все то, о чем она беспрерывно гласит мне. Кажется, я… да нет, не кажется – я люблю вас…

Я смущенно потупилась, чувствуя, как румянец заливает мое лицо. А ведь я ожидала чего-то подобного… Каждый день мне казалось, что вот сегодня он сделает признание. Я мысленно готовилась к этому, в уме проговаривала свои ответы… И все равно это повергло меня в замешательство. Впрочем, признание в любви в большинстве случаев повергает в замешательство, ведь знаменует собой новый этап отношений.

Я молчала, но он, кажется, и не ждал, что я сейчас заговорю. Когда он понял, что первая часть признания принята мной благосклонно, то, с облегчением вздохнув, продолжил после некоторой паузы, уже более уверенным и спокойным тоном:

– Алла Викторовна, может быть, вы сочтете, что это преждевременно, и осудите меня – ведь прошло еще совсем немного времени с тех пор как… как Господь забрал мою Аликс… Но отчего-то мне кажется, что как раз сейчас пришла пора открыться вам… Чтобы, так сказать, расставить точки над и… Не подумайте, что я слишком тороплюсь, просто хочу, чтобы вы знали – мои намерения серьезны… – Он перевел дух, помолчав немного и глядя на меня с нежностью, и продолжил: – Алла Викторовна, сейчас, до того, как вы дадите мне ответ, я попытаюсь обрисовать свое будущее, как оно мне представляется… – Он покашлял и стал говорить дальше: – Вы же знаете – я отхожу от дел… И теперь, когда я стану свободен от государственных обязанностей, я бы хотел вести жизнь обычного человека, счастливого семьянина и отца, гордого своими дочерьми. Так вот – я хотел бы, чтобы вы стали моей женой… Поистине мне послал вас Бог. А раз так, то, значит, Он уготовил мне совсем иную участь, чем я думал вначале. Что, в свою очередь, подсказывает мне, что я, возможно, еще сгожусь на каком-либо поприще, помимо императорского. Не знаю, что бы стало со мной, если бы не вы. Наверное, скажу банальность, но не судите меня строго, ведь я не поэт… Вы вдохнули в меня жизнь в тот момент, когда душа моя безмерно страдала, когда со всех сторон меня окружала мрачная стена отчаяния. Кроме того, вы так похожи на незабвенную Аликс… – Тут он внимательно вгляделся в мое лицо. – Впрочем, я понимаю, что вы – это не она. Вы другая. Но, поверьте, храня светлую память моей безвременно ушедшей супруги, я буду любить вас ничуть не меньше… Думаю, наш союз откроет нам друг в друге много новых граней, взаимно обогатив и разнообразив наш внутренний мир… Смею надеяться, что вы оцените меня не только в качестве всероссийского государя-императора, но и в качестве вашего будущего супруга и верного спутника. И знаете, Алла Викторовна… – Тут он опять чуть помялся, однако тут же решительно продолжил, – Я, пожалуй, не осмелился бы вести с вами этот разговор, если бы не ваше отношение к моим девочкам. Вы знаете… грустно это признавать… – он тяжко вздохнул, – но Аликс была довольно холодна с ними. Мне кажется, вы уже сейчас даете им все то, чего они недополучили от матери… О, я вовсе не осуждаю свою покойную супругу… – поспешил он добавить. – Но склад ее характера и душевная организация делали ее чересчур нервной и зависимой, чересчур мнительной, восприимчивой…