Но это будет потом, а сейчас, пробежав, придерживая шляпки, под ураганным ветром из-под винтов вертолета туда, где стоят встречающие, мы все сразу попали прямо с корабля на бал. Оказывается, тут все готово для провозглашения Великого Цусимского Княжества, гражданами которого станут все пришельцы из будущего. Великим князем Цусимским, как это и обговаривалось заранее, провозгласят моего Александра Владимировича. Говорят, что сначала было предложение сделать Великим князем Павла Павловича, но он отказался. Говорит, зачем мне такая честь, мне, мол, на принцессе не жениться; и вообще, не для меня такая работа. Мое дело – тишина закулисья. Поработаю пока тут канцлером, поставлю дело, а потом, мол, будет видно. Значит, так тому и быть. Что касается Александра Владимировича, то я еще совсем плохо знаю этого человека, но когда он поблизости, мне уютно и спокойно, будто рядом со мной во всей своей грозной силе снова, как в былые времена, стоит Папа.

Итак, поблизости площадки из досок и бревен наскоро была сооружена большая трибуна, для красоты обтянутая красным шелком; сейчас со всех сторон она была окружена людьми. Как только все мы, оставив прислугу внизу, поднялись на это сооружение, началось действо. Для начала духовой оркестр сыграл «Прощание славянки» (которое становится гимном нового Цусимского княжества), а за ним и «Боже царя храни». Следом выступил Сандро, по бумажке зачитавший приветственное послание Никки к собравшимся, которое разрешало им брать для себя земли за пределами российских границ и жить на них по своим законам и правилам под общим покровительством Российской Империи. Насколько я помню, там, в будущем, Никки был не особо уважаем, но после этого его послания последовали громкие и продолжительные крики «Ура», что, скорее всего, весьма порадует моего старшего брата, ибо он буквально жаждет признания со стороны тех людей, которых уважает сам.

После Сандро с Декларацией о провозглашении Великого Княжества Цусимского выступил Павел Павлович, в конце задавший три обычных в таких случаях вопроса: «Кто за, против и воздержался». Голоса считать не потребовалось – провозглашения Великого Княжества Цусимского было поддержано единогласно. Потом Александр Владимирович зачитал свою Великокняжескую присягу, в конце объявив, что как самовластный князь он дополнительно дарует цусимское гражданство всем бойцам и офицерам бригады морской пехоты, которой он командует, а также некоторым другим лицам, имеющим заслуги перед будущим Цусимским княжеством – их список был тут же зачитан вслух. И я тоже там была, и Сандро, и Мишкин, и адмирал Макаров, и многие другие, которых я не знаю. Потом снова долго звучали громогласные крики «ура».

После того как шум улегся, Александр Владимирович зачитал Вассальную присягу, делающую Великое Цусимское княжество Вассалом Российской империи, которую вместо моего брата принял Сандро как его представитель, и в конце духовой оркестр снова сыграл «Прощание славянки» и «Боже царя храни». Все, на этом мероприятие, ужасно утомившее меня, закончилось и все стали расходиться. Александр Владимирович тут же подхватил меня под локоток, отчего сердце мое забилось часто-часто.

– Милая Ольга, – сказал он мне, – идемте, я приискал тут для вас очень приличный дом, в котором раньше жил один местный самурай. Когда он узнал, что наш десант высадился на берег и разгромил защитников острова, этот безумец отрубил своим мечом головы своим наложницам, жене и их детям, после чего надел фамильные доспехи и пошел воевать с нами своей хлеборезкой. Бойцы застрелили его прямо у ворот дома, который с того момента остался бесхозным. Там прекрасный дом в японском национальном стиле, роскошный сад и вышколенная прислуга, вот я и подумал, что дочери и сестре императоров такое место подходит куда больше чем гостиница для чиновников средней руки и командированных младших офицеров.

Я даже не знала, что сказать на такое «заманчивое» предложение. С одной стороны жутковатая история этого дома, с другой стороны, Сандро много рассказывал о своем японском житье, когда он в молодости провел в Нагасаки целую зиму, так что я тоже хотела попробовать всю эту экзотику. Одним словом, я подумала и согласилась.

19 июня 1904 года, 03:15. Санкт-Петербург, угол Михайловской и Итальянской улиц, вход в Санкт-Петербургское губернское дворянское собрание.

Герцог Петр Ольденбургский (Георг Фридрих Петер Ольденбургский), виртуальный* муж великой княгини Ольги, вышел из дворянского собрания с унылым видом вечно проигрывающегося игрока. Опять он продул все в пух и прах, опять пришлось писать долговые расписки, опять дома будет скандал – папа будет ругаться, а мама плакать**, ведь на свои карточные долги он уже спустил целое состояние. Можно, конечно, дождаться возвращения жены и попросить денег у нее***, но она уехала на войну и совершенно неизвестно, когда вернется. Но все равно рано или поздно она же должна вернуться – и вот тогда можно будет потребовать у ее расплатиться по всем его долгам. Куда она денется, заплатит как миленькая.

Примечание авторов:

* Венчание было, запись в церковной книге о сем была, а брака де-факто не было. После отъезда Ольги в Порт-Артур ее якобы супруг даже не вспоминал о своей жене.

** Родители Петра Ольденбургского были люди более чем приличные, отец Александр Петрович Ольденбургский свою жизнь посвятил, во-первых, военной медицине; во-вторых – искоренению в армейской среде гомосексуализма. Если в первом он весьма преуспел (при его содействии были открыты: Институт Экспериментальной Медицины, противочумная лаборатория в форте Александра I и Гагрский климатический курорт), то со вторым вышла досадная оказия. Судьба жестоко подшутила над Александром Петровичем – его главной неудачей в столь богоугодном деле являлся его же единственный сын Петр. Мать, Евгения Максимилиановна Ольденбургская (Лейхтенбергская) тоже не была обычной домохозяйкой или светской прожигательницей жизни. Для того, чтобы перечислить все ее добрые дела и попечительские должности в научных, культурных и благотворительных организациях, понадобится целая страница. И вот вдруг у двух таких замечательных людей сын вырастает полным моральным уродом. Наверное, природа на нем хорошенько выспалась, а не просто отдохнула.

*** вроде бы в нашей истории такое бывало и Ольга оплачивала карточные долги своего псевдосупруга.

Прикурив папиросу, Петр Ольденбургский огляделся по сторонам. Несмотря на заливающий все вокруг призрачный белесый свет белой ночи в этот слишком ранний (или поздний) час, улицы и Михайловская площадь, лежавшая прямо перед ним, были пустынны. Как там писал Пушкин (герцог был образованный человек): «Пишу, читаю без лампады, и ясны спящие громады пустынных улиц, и светла Адмиралтейская игла. И, не пуская тьму ночную на золотые небеса, одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса.»

Впрочем, улицы оказались не совсем пустынны. Вон в отдалении маются вышколенные извозчики, смеющие подъезжать ко входу в Дворянское собрание только для того, чтобы высадить или взять игрока – ой, простите, седока.

Герцог поднял руку, и, чуть повысив голос, произнес: «Эй, милейший!». Тишина в городе стоит такая, что эти негромкие вроде бы слова услышали – и одна из колясок, запряженная парой вороных коней, тронулась в его сторону. По сытым, блестящим бокам лошадей, мягкому ходу коляски и отсутствию обычного дребезжания колес по камням было понятно, что это коляска-люкс с воспетыми поэтом Северяниным эллиптическими рессорами и пневматическими шинами, в которой будто не едешь, а плывешь над землей. Полог над пассажирскими местами поднят, но это и понятно. Игроки, разъезжающиеся из Собрания в столь поздний час, совсем не желают, чтобы их лица срисовали (то есть запомнили) маячащие на каждом углу дюжие городовые.

Коляска остановилась прямо напротив герцога, и Петр Александрович доверчиво поставил ногу на приступку. Тут же он увидел, что там, внутри, уже сидят – и это двое очень хорошо одетых господ. Не успел он в ошеломлении дернуться, как в руке одного из них блеснуло вороненое тупое рыло автоматического пистолета Браунинга. Второй довольно вежливо произнес: