Примечание авторов: * еще один провокаторский псевдоним Азефа.

– Хм… – задумчиво ответил я, обводя взглядом пыточный антураж, – честно скажу, не знаю. Не доводилось прежде заниматься такими делами. Но только скажу, что злость у меня на них обоих огромная. Один якшался с террористами из шкурно-карьерных побуждений, а второму просто нравится убивать. Ну как их обоих не того… не вздернуть на дыбу? Но давайте закончим этот разговор, потому что они все трое еще долго будут нужны нам в качестве свидетелей при дальнейшей разработке этого дела. Быть может, вылезут еще какие-нибудь связи этих двоих с их зарубежными покровителями.

Но как мы не крутили этих двоих, нити от них уходили куда угодно, но только не в британское посольство. Надо было признать, что этим двоим англичане царя Николая (или кого бы то ни было) еще не заказывали. Это, конечно, не отменяет самого факта заказа, но получен он был не через эсеровские связи Азефа и не через Лопухина… Как ни странно, все выяснилось при допросе Савинкова. Лопухин и Азеф в деле цареубийства, прошу прощения за тавтологию, были не при делах. Заказчик выходил непосредственно на Савинкова и, пообещав фантастический миллион франков золотом, отправил его в Россию – встраиваться в операцию по убийству Плеве. Азеф и Лопухин должны были думать, что готовится покушение на министра внутренних дел, а Савинков в это время выцеливал бы Николая. Ах, мистер Доу, ах, сукин сын! Все рассчитал, только на нас не рассчитывал. А Савинков – шут, позер и клоун – неужели он пошел на это сам и послал женщину только ради сиюминутной славы цареубийцы, полагая ее (славу) бессмертной, или основную роль там играл меркантильный интерес в миллион швейцарских франков?

И вот ведь до чего креативная рожа! Фактически самостоятельно додумался до террористки-смертницы и пояса смертника. А ведь могло получиться… И тогда их обоих – и Николая и смертницу – разнесло бы в клочья. А сейчас эта глупая баба сходит с ума в одиночной камере Петропавловки и думает, что если ей будет дан второй шанс, то она им обязательно воспользуется. Дора Бриллиант – звучит как манерный артистический псевдоним; к своему удивлению я узнал, что это ее настоящее имя. Если Савинков хотел прижизненной славы и рассчитывал на смерть во вполне преклонном возрасте, то этой достаточно было посмертной славы. Чтобы в Британском музее висела картина «Знаменитая Дора Бриллиант взрывает вместе с собой русского царя». Жалко ее, дуру, и в то же время нет никакой надежды на то, что она исправится. Увы, что с ней не делай – как она была злобной тварью, которой все равно кого взрывать, так ею и останется. Так что, наверное, у нее будет такая же судьба, как и у вех остальных – военно-полевой суд по сокращенной процедуре и виселица.

3 июня 1904 года, около полудня. Царское Село, Александровский дворец.

Коммерческий директор АОЗТ «Белый Медведь» д.т.н. Лисовая Алла Викторовна

Всякий раз, когда я гуляла по парку под руку с Николаем, в моей голове возникала мысль о том, когда же я смогу увидеть его дочерей. Они ни разу не показались мне на глаза, и у меня создалось такое впечатление, что из-за тяжкого потрясения, связанного со смертью матери, девочки утратили интерес к тому, что происходит вокруг них. Меня, признаться, это сильно беспокоило.

Конечно же, я поделилась с Николаем своими тревогами.

– Я надеюсь, они переживут это… – с тяжким вздохом сказал он мне в ответ, глядя куда-то вдаль невидящим взглядом, – они еще малышки… Знаете, я захожу к ним в спальню поцеловать на ночь, и они просят меня «рассказать о маме» – так, как раньше, бывало, просили рассказать «историю»… И я рассказываю… При этом вспоминаю самые разные случаи и стараюсь выбрать из них самые смешные… Вот, к примеру, как у Аликс однажды шляпку ветром сорвало… – Он грустно улыбнулся. – Мы по набережной гуляли, и день был ветреный. Сорвало ее, значит, шляпку эту, она катится, будто колесо, вдоль берега… А Аликс стоит с открытым ртом, воздев руки, и только моргает, и при этом так беспомощно на меня смотрит, и локоны ей все лицо облепили… А я тоже растерялся и не знаю, что делать. Тут мальчишка-рыбак увидел такое дело и помчался за этой шляпкой, чтобы монетку, стало быть, заработать. Вот он настигает ее, пытается ногой придавить, чтобы остановить ее бег, а она, как живая, из-под его ноги уворачивается и бодро так катится себе дальше… Я на Аликс взглянул, а она… рот себе зажимает, чтобы смех унять. Ну, тут и я захохотал, и она больше не смогла сдерживаться. Так мы с ней и хохотали…

Тут он ненадолго замолчал, видимо, предавшись светлым воспоминаниям, и улыбка счастья блуждала на его губах – в мыслях он был там, со своей Аликс… Потом, вздохнув, он заговорил снова; и голос его теперь был другой – какой-то глухой и исполненный глубокой печали и ностальгии:

– И вот, знаете, Алла Викторовна, девочки мои сначала начинают улыбаться, а потом… потом кто-то из них принимается всхлипывать. И вот уже они все тихо плачут… А у меня сердце разрывается… И я тогда их утешаю, говорю, что мама на небе, что она смотрит на нас и оберегает. Долго говорю с ними… И вот так они и засыпают – с мокрыми щечками, со словом «мамочка» на губах…

Он так рассказывал про своих дочерей, что у меня щемило сердце. Так уж получилось, что я не знала, что такое родительские чувства… И вот сейчас, слушая рассказ Николая о его дочерях, я вдруг испытала острое желание стать матерью. Это какой-то древний, доселе дремлющий материнский инстинкт вдруг заговорил во мне с ошеломляющей силой… Меня и раньше умиляли младенцы (как и любого, наверное), но не более того. Глядя на детей, я думала о том, как много с ними хлопот… Но теперь – как же теперь мне мучительно хотелось вытирать слезы с мокрых детских щечек! Поправлять локоны, подтыкать одеяльце… Целовать и прижимать к себе маленькое, наивное, любящее существо! Я чувствовала в своем сердце такую безмерную любовь, что ей было там тесно. Это ощущение даже несколько пугало меня. Я поняла, что становлюсь совершенно другим человеком… Дети! Маленькие человечки, о которых необходимо заботиться, в первую очередь делясь с ними своей душой… Это – наиважнейшее, для чего мы живем мы живем на этом свете! И я… неужели я так и уйду в небытие, не испытав, что это такое – маленькая ладошка в твоей руке, ясный доверчивый взгляд, чистые слезы ангела?

– Вы замерзли, Алла Викторовна? – приостановившись, заботливо спросил Николай, заглядывая мне в лицо.

Сегодня и вправду был прохладный вечер. Облака неслись по вечереющему небу, сырой ветер с Финского залива тревожно шумел в ветвях вековых дубов. Но не от холода дрожь прошла по моему телу, совсем не от холода… А просто вдруг так неожиданно слова этого мужчины о своих детях затронули во мне что-то сокровенное, глубоко запрятанное, подавляемое и до сей поры неосознанное. Я не смогла бы выразить этого словами… И я, поежившись, произнесла:

– Да, довольно зябко сегодня…

– Так пойдемте в дом… – сказал Николай и решительно развернулся в сторону дворца.

– Да, пойдемте… – согласилась я и тут же сказала: – Николай Александрович… Ваши девочки… Могу ли я наконец познакомиться с ними?

– Конечно! – Он улыбнулся и в глазах его вспыхнул на мгновение то ли отблеск заката, то ли отражение его теплого чувства ко мне. – Возвращайтесь завтра пораньше. И, может быть, вы застанете их на прогулке…

А следующий день выдался как на заказ. С утра пронеслась гроза, но после выглянуло солнце и принялось сушить все то, что намочил дождь. Природа была такой умытой, чистой и благоухающей, что хотелось просто гулять и наслаждаться… Что я, собственно, и сделала, вернувшись в Царское Село, как и просил меня Николай, пораньше.

Я в одиночестве шла по извилистым тропинкам, при этом зная, что я не одна в этом парке. Ну, конечно, белки и птицы не в счет… как и кошки. Николай говорил, что все его домашние любят кошек и вообще животных, так что те вечно ошиваются в окрестностях дворца в ожидании порции ласки или чего-нибудь вкусненького из кухни. Это было правдой. Кошек здесь, в парке, обитало несколько штук разной масти. И особенно приметен среди них был крупный серо-полосатый кот – он был удивительно уродлив. Череп его, видимо, от рождения, был деформирован таким образом, что глаза оказались расставлены слишком широко, почти под ушами, а переносица, вместо того, чтобы представлять собой выемку, выступала вперед в виде бугорка. Он хромал на заднюю лапу, а хвост его был переломан в нескольких местах. На него не возможно было смотреть без содрогания; впрочем, как большинство уродцев, он обладал своеобразным неуловимым очарованием. Этот кот, в отличие от других четвероногих обитателей парка, не подходил ко мне на «кис-кис-кис», а с достоинством удалялся, что говорило о его уме и врожденном аристократизме. Николай говорил, что это любимый кот его девочек…