Он кивал в такт моим словам.

– И все-таки хотелось бы глянуть хоть одним глазком… Будущее! Оно так притягательно…

Он задумался, очевидно, представляя себе мир двадцать первого века. Наверняка он идеализировал его в своих представлениях – что ж, человеку это свойственно. А тем временем стало прохладней. На небе высыпали звезды… Что-что, а уж звезды здесь – не то, что там, в нашем времени. Здесь они яркие и близкие – очевидно, потому, что атмосфера в ЭТОЙ эпохе существенно чище. Такие звезды я раньше видела только в горах…

– Я вот думаю… – подал голос Николай, – родись я там, в вашем времени – чем бы мог я заниматься?

– О, вы наверняка нашли бы применение вашим талантам, – охотно подхватила я эту тему. – Вы могли бы стать, к примеру, инженером или архитектором… Ну не знаю… Политиком же вы не хотите быть?

– Пожалуй, нет, – немного подумав, ответил он. – Впрочем, честно говоря, не знаю. Но если я не справился с ролью императора, то, думаю, мне не стоило бы вообще ступать на эту стезю. – Говоря это, он как-то горестно хмыкнул и добавил: – Я с первого дня чувствовал, что быть императором – это не мое призвание. Но отказаться было немыслимо, и я тащил тот груз, который взгромоздила на меня судьба у смертного одра моего отца. Сначала я думал, что со временем станет легче, что я научусь быть настоящим императором, но становилось только тяжелее и тяжелее, а об остальном, Алла Викторовна, вы уже знаете.

Я не стала возражать. Немного помолчав, я мягко произнесла:

– Николай Александрович… Скажите, как вы собираетесь дальше жить? Я же вижу, какой груз вы носите в душе. Чувство вины и горечь потери, крах всех надежд – это и вправду тяжкое бремя для любого человека. Поделитесь со мной, я не осужу вас. Расскажите, что тревожит вас. Может быть, я смогу вам чем-то помочь…

Мне и вправду хотелось ему помочь. Я прекрасно видела, что он ни с кем не может поделиться своими тяжкими думами. Почему так? Наверное, потому, что на самом деле у него не было такого близкого человека, который понял бы его до конца. И я надеялась, что, может быть, мне удастся стать таким человеком. Просто выслушать по-дружески, поддержать его упавший дух… Очень он был мне симпатичен, этот русский император-неудачник. Тянулось к нему мое сердце, в котором расцветали нежность и сопереживание. Я так хотела его расколдовать, этого Темного Рыцаря…

Каждый вечер мы подолгу бродили по аллеям. Мы разговаривали. Точнее, говорил он. Я же не решалась вставить даже слово, боясь, что его порыв остынет. Он говорил со мной так, как если бы рассуждал сам с собой. Но при этом он чувствовал мою теплую руку на своем локте… И от этой близости, от этой его откровенности и открытости я все больше ощущала, как крепнет между нами некая невидимая связь. Связь, которую было трудно теперь оборвать… И я знала, что теперь это станет нашей доброй традицией – каждый вечер прогуливаться по парку. Я остро чувствовала, что нужна ему, что он придает большое значение нашему общению и видит в моем появлении некий высший промысел… Впрочем, так оно, скорее всего, и было на самом деле.

19 мая 1904 года, утро. Санкт-Петербург, Варшавский вокзал

Борис Викторович Савинков, революционер, террорист, литератор.

Варшавский экспресс, в котором я путешествовал в вагоне первого класса, прибывал на вокзал ранним утром. Долой все предосторожности – благодаря содействию мистера Джона Доу, я теперь не русский подданный Борис Савинков, а состоятельный британец Гленн Форман, прибывший в Петербург по торговым делам. Ну, здравствуй, Питер, здравствуй, дорогой, ждут меня здесь вскорости великие дела… Такие великие, что у меня учащается пульс, когда я начинаю думать об этом. Последний раз подобное свершилось почти четверть века назад, когда народовольцы ликвидировали Александра Второго. Теперь мне предстояло повторить подвиг, который прежде совершили Рысаков и Гриневицкий.

Схожу с поезда и прогулочным легким шагом иду по перрону с одним легким саквояжем в руке. Там тугая пачка фунтов и аккредитивы на предъявителя. Это пока еще не тот миллион швейцарских франков, который мне обещали в качестве вознаграждения, а всего лишь оружие, необходимое в нашей борьбе. Обычно полиция не обращает внимания на одетых с иголочки состоятельных господ. В понимании городовых и филеров, революционер – это бедный, плохо одетый человек с голодными глазами. Они совсем не ждут, что бомбу в царя или его министра может бросить хорошо одетый и подстриженный по последней моде господин. Помимо конспирации и свободы перемещения, которые обеспечивает респектабельный внешний вид состоятельного господина, деньги в моем саквояже сами по себе являются оружием. Они отпирают прежде закрытые двери и помогают найти друзей там, где их отродясь не было.

Кроме того, респектабельный господин с британским паспортом вполне может зайти в оружейную лавку и закупить пистолет для самообороны от городской шпаны, которой в столице Российской империи предостаточно. Вплоть до самого современного браунинга образца 1903 года. Убойная, скажу я вам, вещь, способная вдребезги разнести любую мишень, к тому же красивая и приятно лежащая в руке. Хоть наш руководитель Евно Азеф, по поводу которого меня предупреждал мистер Джон Доу, считает, что мы должны действовать исключительно при помощи динамитных бомб, но я предпочитаю быть готовым к любым случаям. В конце концов, бомба может просто не сработать и при взрыве цель остается в живых – вот тогда стрелять в нее из надежного пистолета гораздо удобнее, чем колоть кинжалом. Человек, когда его режут живьем, визжит и дергается, и из него во все стороны брызжет кровь. Нет, уж лучше с некоторого расстояния из пистолета, а чтобы наверняка – головки мягких браунинговских пуль крест-накрест надрезаются острым ножом, чтобы те сами «тюльпанчиком» раскрылись в теле.

Итак, прохожу между колоннами дебаркадера и выхожу на Измайловский бульвар. На перроне полно явных видимых всем городовых и тайных полицейских шпиков, но на такого респектабельного меня не обращает внимания ни одна дрянь. Зато обращают внимание женщины облегченного поведения, но они мне сейчас неинтересны. Видя мое чуть брезгливое выражение лица, жрицы платной любви возвращаются на свои исходные позиции. Такой респектабельный господин, как я, никогда не будет снимать шлюх на вокзалах. Подруги по борьбе в этом смысле обходятся значительно дешевле и от них почти нет риска заразиться нехорошей болезнью, тем более что почти все они сами вешаются мне на шею. Этих подруг я меняю так часто, что все они стали для меня на одно лицо, и я почти не отличаю одну от другой. А может, это и к лучшему. Превратности революционной жизни велики, и поэтому меняются мои временные подруги достаточно часто. И хоть внутри нашего сообщества взаимоотношения достаточно интимные (в смысле, духовно-доверительные), я не хочу привязываться ни к одной из своих временных подруг. Ведь они – всего лишь хворост, которому предстоит сгореть в огне революции, а меня ждет великое будущее.

Выйдя на бульвар, оглядываюсь по сторонам. Стоит великолепная погода, как раз под мое сегодняшнее настроение. На мне – шляпа-котелок и серый костюм в мелкую полоску, в руке то самый саквояж, через руку аккуратно перекинут плащ, а кончики подкрученных усов воинственно торчат, всех как на портретах германского императора Вильгельма второго. Иду я, молодой и удачливый; с виду обычный человек, но на самом деле – вершитель истории… И барышни – не те, что на вокзале, а совершенно обычные – чуть дольше задерживают на мне взгляд, и улыбаются игриво, и строят глазки, и поправляют свои шляпки. Но и такими барышнями у меня сейчас заниматься совершенно нет времени. Требуется подготовиться к тому подвигу, что мне предстоит совершить. Совершить во имя Революции, прославив в веках свое имя… Дело это совсем не пустяковое, и потому нужно тщательно обдумать все детали и учесть малейшие нюансы.

Я поднимаю руку в призывном жесте, и ко мне тут же подлетает лихач. Коляска у него лаковая, колеса на эллиптических рессорах, а серый в яблоках конь буквально лоснится от сытости и здоровья. Я сажусь в коляску на мягкое сиденье, ставлю саквояж на колени и командую: «В «Националь!»»