– Если вы будете стараться, – ответил каперанг Иванов, – то всегда получите нашу поддержку – неважно, советом или действием, а если уж станет совсем невмоготу… хотя кто его знает, как оно может сложиться в будущем. В любом случае, пока вы будете бороться с обстоятельствами, а не плыть по течению, можете рассчитывать на нашу помощь и поддержку.

Император вздохнул и полез в карман за пачкой папирос.

– А что, – спросил он, – эта гемофилия действительно неизлечимая болезнь, или моему будущему наследнику можно будет как-то помочь?

– Я не врач, – ответил каперанг Иванов, – поэтому не требуйте от меня деталей процесса. Но, как сказали специалисты, хоть эта болезнь действительно неизлечимая, но помочь вашему сыну вполне возможно.

– Я вас не понимаю, – нахмурился император, прикусив папиросу в углу рта – получается явное противоречие. Болезнь неизлечима, но вы говорите, что помочь моему сыну вполне возможно…

– Никакого противоречия в этом нет, – покачал головой посланец из будущего, – для того чтобы ваш сын прожил нормальную полноценную жизнь, ему регулярно нужно будет делать переливания крови. Детали необходимой терапии вы сможете узнать у наших врачей, когда они приедут в Петербург. Помимо обычных корабельных врачей, с нами в ваш тысяча девятьсот четвертый год прибыла довольно сильная команда опытных медиков, сопровождавших испытания той самой установки, которая и забросила нас к вам.

– Ну так это к лучшему, господин Иванов, – повеселел император, – Если ваши доктора сумеют справиться с этой проблемой, то и с моей стороны, как Хозяина земли Русской, тоже не будет ничего невозможного. А теперь скажите, что было потом… (император деликатно опустил слова «после моей смерти»).

– Потом, – сказал Иванов, – в Перми убили вашего брата Михаила, и с точки зрения монархии не было уже ничего. История династии Романовых в России закончилась без какой-либо возможности продолжения, ибо пресеклись все законные линии. В тридцатом, если не ошибусь, году в автокатастрофе погиб и морганатический сын вашего брата Михаила, после чего остались одни потомки Кирилла Владимировича (трижды незаконные) и Николая Николаевича. С точки зрения России, дальше была ожесточеннейшая Гражданская война, в которой отвалились Польша, прибалтийские губернии и Финляндия, двадцать миллионов русских людей погибло и еще два миллиона были вынуждены бежать из страны. Победили в Гражданской войне, разумеется, большевики, как самая целеустремленная и централизованная сила. Потом они еще немного поспорили между собой по поводу того, каким путем им двигаться дальше, но это была уже совсем другая история о том, как революции пожирают своих детей. Судьбу Дантона, Марата, Робеспьера помните? Так вот, в России вместо гильотин применяли наганы, а в остальном все было тем же самым. Тем временем бывший Великий князь Кирилл Владимирович, уже будучи в эмиграции в Парижах, даже объявил себя царем в изгнании, но, одним словом, это был уже фарс, а не монархия. Вечно пьяного царя Кирюху за такового не воспринимала даже промонархически настроенная эмиграция. И в наше время его потомки не мытьем так катанием пытались соорудить себе в России нечто вроде трона, чтобы бочком-бочком забраться на него и объявить о возрождении монархии. Но все это были пустые хлопоты, потому что в России так дела не делаются. Вот такое оно было, это «потом». Еще должен вам сказать, Ваше Величество, что если монархия в России когда-нибудь и возродится, то только при посредстве выборов основателя династии через Земской собор, как это и положено по канону.

– Да уж, – вздохнул император, – нерадостная перспектива. Но знаете, Михаил Васильевич, расскажите мне еще о…

Но о чем император просил рассказать каперанга Иванова, так и осталось неизвестным, потому что из-за поворота аллеи показался бегущий в их сторону совершенно запыхавшийся человек в лакейской ливрее.

– Ваше императорское величество, – крикнул он еще на бегу, – беда, беда, беда!

– Да что ты, Прошка, заладил как попка-дурак – беда да беда! – раздраженно отчитал подбежавшего лакея император, – а ну давай, встань прямо, отдышись и докладывай все по порядку – какая беда, где и с кем?

– Беда с императрицей-государыней Александрой Федоровной! – выдохнул лакей, – Ужасная беда! Нашли ее в вашем кабинете лежащую без чувств, позвали фрейлин и горничных, дохтура, господина генерала Ширинкина и все прочее…

– Пшел вон… – сквозь зубы прошипел император лакею, смертельно побледнев и зашатавшись.

После этого он повернулся к каперангу Иванову и произнес глухим, мертвым голосом:

– А ведь это все они, ваши проклятые книги… Ведь это я сам оставил их на своем столе, и последний том был раскрыт на самой последней странице, где весь ужас… Аликс, видимо, искала меня, зашла в кабинет, увидела книги и все прочла. В ее состоянии совершенно нельзя волноваться, а там написаны такие страсти, что не могли не вывести ее из равновесия. Но идемте же и будем надеяться на лучшее.

30 марта 1904 года, 8:15. Царское Село, Александровский дворец, рабочий кабинет Е.И.В. Николая II.

Императрица Всероссийская Александра Федоровна, она же Аликс или Алики.

Тревожно было у меня на душе последнее время. Это беспокойство стало меня преследовать с тех самых пор, как в Царское село приехали посланцы Наместника на Дальнем Востоке. Что за вести они привезли, которые так подействовали на моего мужа, что он стал сам не свой? Ведь вроде бы все шло хорошо и можно было только радоваться успехам нашем флота в Японской войне… Но нет. Посланцы словно привезли с собой эту скребущую тревогу, заразив ею все вокруг. И усугублялась это настроение тем, что Никки, не в пример своему обычному поведению, ничего мне не рассказывал. Встретившись с ними утром, он на весь день заперся в своем кабинете, а во время обеда и ужина ходил погруженный в свои мысли, и на мои расспросы отвечал односложно и невпопад, что заставляло меня делать предположения, что происходит нечто серьезное. Над нашей семьей зависла тень зловещей тайны…

Мало того что я чувствовала себя отстраненной от дел моего мужа, на фоне беременности повысилась моя эмоциональная восприимчивость. Я стала более нервной и часто страдала бессонницей. Что-то очень тяжело мне носить на это раз ребеночка… Дай-то Бог, чтобы он был последним и непременно мальчиком, потому что четыре дочки у нас с Ники уже есть…

Чуть больше месяца назад, на Сретение, когда я с фрейлинами, одевшись дворянками средней руки, отправилась в церковь помолиться о даровании наследника престола, одна старушка на паперти – сгорбленная, сухая, с прозрачными глазами – едва увидела меня у церкви, долго смотрела туда, где под шубой был едва выступающий живот, потом изрекла без улыбки шамкающим ртом: «Наследником тяжела ты, матушка… Сына родишь…» И покачала головой при этом – так что мне даже не по себе стало. А потом я зашла в храм, послушать службу и помолиться, а когда вышла, то та старушка уже куда-то исчезла и я ее больше не видела. Кто она такая была и откуда, так я и не выяснила. Хоть мои фрейлины и пытались расспрашивать людей, да я все пыталась высмотреть ту бабушку в толпе прихожан, но все было без толку. Что-то было в этой старушке такое, из-за чего мне хотелось побеседовать с ней еще раз. Словно недоговаривала она чего-то… А так слова ее меня несказанно обрадовали, да вот только то выражение, с которым она это говорила, вводило меня в сомнение… Как будто та радость была преждевременна. Я долго убеждала себя, что мне почудилось, но смотрела она так, будто рождение сына несет какую-то беду…

Но я убедила себя, что это все нервы. И только иногда мне снились тягостные кошмары, о которых я никому не говорила – будто стою я на высоком помосте, а внизу – море народу. Словно весь Санкт-Петербург собрался на площади. Люди машут руками, что-то выкрикивают, но все это сливается в сплошной гул, и мне непонятно, чего они хотят… И вдруг начинает клубиться небо, и все в ужасе крестятся и смотрят вверх. И начинается дождь… Да только не вода падает с небес, а капли крови. И вот уже все в крови – улицы, дома, люди и – о Боже – я сама. Алые пятна расползаются по белому платью, вот уже под ногами кровавые лужи… И в этот момент у меня начинаются схватки. Но никто не может мне помочь – все кричат и со стенаниями и плачем бегут прочь, давя друг друга. И я сама надрывно кричу, чувствуя, как исхожу кровью, и все не могу разродиться. И никого нет рядом – я совершенно одна над площадью, и не знаю, как спуститься. Силы покидают меня, я ощущаю, как угасает внутри меня жизнь – жизнь моего долгожданного сына и вместе с его жизнью угасает и моя собственная…