Мне и трем моим одноклассницам, приехавшим вместе со мной, помогли освободиться от тяжелых и неудобных одежд, которые тут же вынесли обратно за дверь. Мы стояли и растерянно оглядывались по сторонам, не зная, что делать дальше. Но тут к нам подошла девушка, одетая иначе, чем все остальные. На ней были мягкие светло-коричневые замшевые брюки, серая рубашка из тонкого неизвестно мне материала(замша из кожи лосося), а на ногах – мягкие кожаные тапочки, в то время как другие девицы шлепали по деревянному полу босиком.
– Привет вам, дорогие гости, – с мягким французским акцентом сказала нам эта особа, – меня зовут мадам Мадлен Петрова, сегодня я старшая кухонного наряда. Месье Петрович попросил нас позаботиться о ваших удобствах, поэтому вы проходите и садитесь вон за тот стол. Пока приедут все ваши и будет готов ужин, надо будет немного подождать.
Мы с девочками переглянулись, а потом тихонечко прошли за указанный нам стол, как раз на четырех человек. Едва мы сели, как одна из смуглых девиц принесла нам четыре грубых керамических кружки, наполненных каким-то напитком.
– Это пить, – сказала она, облизнув губы, – вкусно.
Я первая отхлебнула немного из своей кружки, остальные девочки смотрели на меня с напряженным ожиданием.
– Ну как? – выражая общий интерес, спросила меня Жаклин[212] Гаврилова.
– Похоже на компот из сухофруктов с медом, и никакой синтетики, – ответила я.
– Откуда здесь синтетика, – сказала Маша Мельничукова, отхлебывая из своей кружки. – Ой, и в самом деле вкусно…
– Да, девочки, мы попали так попали, – оглядываясь по сторонам, тихо произнесла Аделина Галиева, – тут у них что, как в армии – наряд, караул, равняйсь, смирно? И нас тоже заставят чистить картошку и убирать нужники? А эта мадам Мадлен Петрова – она что, такая молодая, и уже замужем?
– И причем она француженка, а замужем за русским, – заметила Жаклин, – обычно бывает наоборот.
– Тут все говорят по-русски, значит, выйти замуж за русского престижно, – мечтательно сказала Маша.
– У нас тоже все говорят по-русски, – немного презрительно ответила Аделина, – и что с того?
– У нас русские добрые и немного растяпы, – парировала Маша. – А тут они злые и при оружии. Другие в диких условиях не выживут. Так что, дорогая Аделя, держи свое мнение о русских при себе, а то будешь до конца жизни… нужники чистить.
– Ах вот ты как заговорила! – взвилась Аделина.
– Тихо, девочки, – сказала я, – не ссорьтесь. Не стоит оно того. Мы сегодня чудом от смерти спаслись, и совсем не стоит устраивать после этого скандал.
– Вот за что я тебя люблю, Лида, – сказала Жаклин, – так это за твою рассудительность. Ты всегда найдешь что сказать, чтобы ссора прекратилась. Не так ли, девочки? Аделя, ведь признайся, тебе нравился Серега Шевцов из параллельного класса?
– Да, нравился, – с некоторым вызовом ответила Аделина, – красивый и приятный мальчик. Да только папа не разрешает мне с ним дружить. А с чего это ты вдруг?
– Вот! – Жаклин подняла вверх указательный палец. – В этом предложении главное слово – ПАПА. Но теперь мы здесь, а он там, и ты можешь дружить с кем угодно. Выбирай любого…
– Кроме наших пап, тут есть наш куратор, так называемый «господин Мергенов», – тихо сказала я, – а это тот еще цербер. И, кроме того, Жаклин, неужели ты такая бессердечная? Ведь наши родители сейчас думают, что мы все умерли, и от этого им сейчас очень больно.
– Но мы же ничего не можем с этим поделать, – пожала плечами Жаклин, – а значит, надо жить и брать от этой жизни все, что возможно. И никакой Мергенов, будь он хоть тысячу раз «господин», мне не указ. Это там, у нас, он был большой шишкой, а здесь он просто ноль без палочки.
– Я тоже так думаю, – согласилась Маша. – Тут он дырка от бублика, а не господин. Начнет тут свои понты колотить и сопли пузырями распускать – сразу рога обломают и опустят ниже плинтуса. Не думаю, что тут позволят командовать какому-то залетному говнюку – иначе все выглядело бы совсем по-другому, примерно так же, как у нас в России.
– Да вы, девочки, просто русские националистки, – уже беззлобно произнесла Аделя. – И как я только могу находиться в одной с вами кампании?
– Русские, но не националистки, – сказала Маша. – Я патриотка, а Жаклин у нас сама за себя.
– И в чем разница? – вяло отмахнулась Аделина, – что совой об пень, что пнем об сову, а от перемены мест слагаемых сумма не меняется.
– Патриотизм, моя дорогая Аделя, – сказала Маша, – это любовь к своей нации, а национализм – это ненависть ко всем остальным.
– Хватит, девочки, – сказала я, – не нужно лишних споров, а то опять поссоритесь. Давайте сидеть тихо и смотреть, что будет дальше. Ну как в кино. От нас сейчас все равно ничего не зависит.
– Да, действительно, – поддержала меня Жаклин, – Лида права. Пьем компот и смотрим бесплатное представление.
Так мы и сделали. Пока мы разговаривали, приехали еще несколько саней, в основном со старшими девочками, потом привезли малышню (мадам Мадлен попросила нас за ней присмотреть), и лишь после этого эвакуировали старших мальчишек. Пару раз те самые силачи, которые заносили нас в дом, притаскивали к очагу охапки заиндевевших дров, а девица из кухонного наряда подбрасывали их в огонь. К тому времени, когда начали привозить взрослых, ужин был уже готов, и прибывшие первыми уже уплетали за обе щеки из керамических мисок. В жизни не ела такой вкусной тушеной свинины с картошкой! К моему удивлению, Аделина не отставала от остальных, как и другие девочки-башкирки.
– Аделя, как ты, мусульманка, можешь есть свинину? – удивленно спросила Маша.
– Чтобы ты знала, – ответила та, – в походе мусульманину разрешено есть любую пищу, лишь бы не умереть с голоду. А мы сейчас с вами как раз в походе…
И как раз в этот момент появился наш куратор Мергенов вместе со своим сыночком. Едва освободившись от меховой оболочки, он тут же сел за стол, но, отведав первую ложку, выплюнул еду прямо на стол. Он принялся кричать на мадам Мадлен и девочек из наряда, что ему поставили поганую еду, что он этого есть не будет, и станет жаловаться на них начальству, чтобы их примерно наказали.
И тут все произошло точно так, как и предсказывала Маша. Открылась боковая дверь, и на шум появилось начальство… Первым вышел гладковыбритый, подтянутый мужчина средних лет, а за ним – трое молодых парней: рыжий, накачанный как Шварценеггер; коренастый и мускулистый блондин; а также высокий худощавый брюнет, слегка смахивающий на юного д`Артаньяна в исполнении молодого Боярского. Все четверо были в гимнастерках защитного цвета, покрытых черными камуфляжными пятнами и перетянутых кожаными ремня, при ножах и кобурах с пистолетами, а у брюнета еще из-за левого плеча по-восточному выглядывала рукоять шпаги. Ну чисто группа «Виагра» – только, наоборот, мужская…
– Месье Андре! – воскликнула мадам Мадлен. – Серж…
По выражениям лиц этих четверых стало понятно, что наш мелочный мучитель (изводивший нас придирками до того самого момента, пока мы не сели в самолет) наконец нарвался. Блондин даже хотел достать пистолет, чтобы пристрелить Мергенова на месте, но старший его остановил.
– Погоди, Сергей, – сказал он, – не стоит тут дополнительно мусорить[213].
И тут девицы кухонного наряда наперебой заголосили:
– Андрея Викторович, он тут плеваться и ругаться как дикий, а так нельзя! Да!
Тот подошел к Мергенову почти вплотную, посмотрел на него очень внимательно и угрожающим тоном сказал:
– Я тут начальство, а ты никто. Будешь есть то, что дали, и спать там, где положат, даже если это будет свинарник. Это тебе первое и последнее предупреждение. Если еще раз позволишь себе что-то подобное, то вылетишь впереди собственного визга, в чем к нам пришел, прямо в темный лес. Волки сейчас голодные, сожрут любую падаль. Понял меня, скунс?
