Думая об этом, я не на шутку разволновалась. Перед глазами замелькали черные точки, тяжело стало дышать. Я немного отступила от толпы и попыталась выровнять дыхание. Внимание всех было занято происшествием, и никто не обратил на меня особого внимания. В этот момент что-то с легкой болью сжалось в моей чреве – и тут же отпустило. Замерев, я прислушивалась к себе, стараясь успокоиться. Но какое-то подспудное, непонятное волнение захватило меня, и я не могла его перебороть – оно словно шло изнутри и не зависело от усилия воли. Казалось, весь мой организм вдруг напрягся; потянуло поясницу и снова что-то сжалось и отпустило внутри.

До меня донесся голос месье Петровича:

– Очень долго мы наблюдали за тем, как в Катерине умирает человек, а его место занимает чудовище, – сказал он как-то глухо, и оттого зловеще. – В самом начале, когда мы только поселились на этом берегу, такой исход был не очевиден. В наше оправдание можно сказать, что мы не были равнодушны. Мы пытались повлиять на жену Сереги убеждениями и предупреждениями, но чем дальше шло время, тем менее действенными становились наши методы. Но, как мне кажется, суть не в Катиной ревности. Она – только один из симптомов неблагополучия. Все мы, мужчины и женщины клана Прогрессоров, сутки напролет трудимся на благо нашего племени, у каждого из нас есть своя стезя и свой труд, которым мы отдаем все свои силы и время. И не только мы. На общее благо трудятся даже подростки и дети, и только Катерина считала для себя возможным ехать на шее у нашего общества, свесив ноги. Причина у этого явления та же, что и у ее всепожирающей ревности. И эта причина – эгоизм, который убил в ней душу, оставив пустую телесную оболочку.

Мне все же было интересно, как все обернется. Преодолев дурноту, я вновь подошла к толпе, окружившей Катрин, и заглянула через плечи.

Месье Петрович, оделив на ревнивицу тяжелым взглядом, продолжил говорить; слова его звучали резко и отрывисто, как удары молотком:

– Итак. Завтра мы похороним на нашем кладбище гроб, а над могилой поставим табличку, что тут лежит Петрова Екатерина Петровна. Но тела в могиле не будет. Там будет похоронена только погибшая душа Кати Хорьковой, о которой денно и нощно будет молиться падре Бонифаций. А ее тело, лишенное имени и всех примет предшествующего существования, поступит к отцу Бонифацию на перевоспитание тяжелым трудом и молитвами. Если эгоизм будет побежден, то мы признаем это тело новой личностью, своего рода новорожденным младенцем, а если он окажется сильнее, то это искупление будет длиться вечно. Поступить иначе мы просто не имеем права.

– Я поддержать этот метод, – сказал падре Бонифаций, – шаман Петрович прав: эгоизм страшный грех. Больше того, он быть причина всех других грехов. И бороться с ним мы должны беспощадно.

Месье Андре просто кивнул, не говоря ни слова, при этом его взгляд, обращенный на преступницу, был так тяжел, что мог придавить не хуже могильной плиты, а мадам Марин со вздохом сказала:

– А ведь я, Катя, тебя предупреждала, и не один раз, и теперь тебе не на что обижаться. Пусть все будет так, как решил Сергей Петрович – и это не жестокость, а осознанная необходимость. Посмотри, как внимательно следит племя за тем, что мы решим: сделаем поблажку одной из нас или недрогнувшей рукой свершим справедливость. Поэтому с этой минуты старшая жена в семье Сереги – француженка Мадлен. Король умер – да здравствует король.

Я даже не знала, как на все это реагировать. Катрин не лишили жизни – но то, к чему ее приговорили, было едва ли не страшнее самой смерти. Суровые вожди обрекали свою соплеменницу на духовную казнь! И ни у кого, даже у мадам Марин, на лице не дрогнула ни одна жилка. Из чего сделаны эти люди? Из стали или из самого твердого дерева? Приговор вынесен – и теперь эта женщина считается уже мертвой. Осталось только сорвать с нее одежды из двадцать первого века, обрить голову наголо, обрядить в монашеский балахон-унисекс и забыть о том, что такая жила на свете…

Меня передернуло, и вновь подступила дурнота. Голова закружилась, я, кажется, даже покачнулась. Как сквозь вату, до ушей моих долетали слова.

– Мне будет очень не хватать той, прежней Катюхи из интерната, – с горечью сказал молодой Сергей, – но сейчас ее с нами в любом случае нет, а на то, что есть, глаза бы мои не глядели. Пусть все будет так, как решил Сергей Петрович, а я буду очень скорбеть по умершей жене. Но ее сын не вырастет сиротой, потому что у него осталось еще десять матерей.

– Да, – утирая слезу, сказала мадам Дита, – мы вырастить Роман правильный человек и хороший охотник.

Заорала Катрин, перемежая нечленораздельные вопли проклятиями. Другие жены молодого Сергея заголосили навзрыд – видимо, только сейчас осознав, что их избавляют от кошмара ревнивой старшей жены. Двое новых жен-волчиц поволокли Катрин в темноту, прочь из круга живых…

И тут я и сама почувствовала, что куда-то проваливаюсь. Боль снова скрутила меня изнутри – не сильная, но настойчивая, она явно давала понять, что происходит нечто серьезное. Да неужели же это… оно самое?! Нет-нет, ведь еще рано… Еще две недели… И тут во мне будто лопнул какой-то пузырь с легким «чпок!» И что-то потекло по моим ногам… Растерянная и перепуганная, я стояла, шатаясь и держась за живот, и ловила ртом воздух.

И тут меня наконец заметили… Мой муж первым подбежал ко мне – и я упала в его объятия, слыша, как мадам Марин зовет Фэру и на бегу отдает распоряжения готовить родильную палату… Гуг подхватил меня на руки и понес, едва ли не бегом.

И только оказавшись на родильном столе, я перестала нервничать. Надо мной хлопотали наш главный доктор и ее помощница-акушерка, в «палате» было чисто и светло. Я сосредоточилась на процессе – и, клянусь, он доставлял мне радость… даже несмотря на боль.

Схватки усиливались, и с их приходом я начинала тихонько ойкать. И тогда Фэра показала мне удивительный прием, который наполовину снижал болезненные ощущения при схватках: нужно было давить сложенными пучком пальцами на верхушки бедер. Я была очень благодарна ей за это – никогда бы не подумала, что нечто подобное может помочь.

Мадам Марин была сосредоточена и деловита. Она то и дело осведомлялась о моем самочувствии, и каждый раз я, улыбаясь, отвечала ей, что все отлично.

– У тебя немножко быстрые роды, Люсенька, почти что стремительные… – говорила она, – и воды рано отошли… Но это ничего. Справимся. Переволновалась из-за Катьки, что ли?

– Да… – пролепетала я.

– Да, нехорошо получилось… Ну да ладно. Все идет нормально. Почти в срок… – Она успокаивающе погладила меня по руке.

Вскоре у меня начались потуги. Фэра стояла у изголовья и вытирала пот с моего лба. А мадам Марин, наблюдая за процессом, говорила мне, когда помогать потугам, а когда сдерживать, подсказывала, как дышать.

И вот я услышала писк ребенка… Моего ребенка… Мадам Марин бережно держала на руках маленькое розовое чудо…

– Девочка! – провозгласила она.

Затем передала ребенка Фэре и ощупала мой живот.

– А ну-ка, ну-ка… – изумленно проговорила она. – Да у нас двойня! Плодовитая же ты, однако, Людмила Марковна! Отдохнула немного? Теперь еще чуть потужься… Давай-давай, милая… Еще чуток… Ну вот и все! Мальчик!

И я тихонько засмеялась. От счастья, от переполняющего меня восторга. Все мое тело наполнилось блаженной легкостью. Близнецы – ну надо же! Как это мы умудрились… В нашем племени еще не рождались близнецы…

Через несколько минут, вымытые и завернутые в чистые пеленки, мои малыши лежали рядом со мной по бокам, и я, глядя то на одного, то на другого, плакала – от умиления, от радости. Ничто на свете не могло бы сравниться с этим чувством. Словно вся гармония мира воплотилась во мне в тот момент, когда мои дети появились на свет. И сама собой во мне возникла и устремилась в небеса молитву Богу, милостивому Создателю – я благодарила Его за то, что дал мне испытать это. А ведь я могла бы и никогда не познать материнства, оставаясь феминисткой – там, в нашем мире далекого будущего, наполненного бессмысленной суетой и вкрадчивой ложью…