– Да, – сказал тот и снова вздохнул – теперь уже как будто с облегчением, – я верить!

И в этот момент, когда и все остальные облегченно вздохнули и переглянулись, в помещение вдруг ввалился Виктор де Легран. Он тяжело дышал, а глаза его возбужденно блестели. По его виду сразу становилось понятно, что случилось что-то из ряда вон выходящее, и благостное настроение вмиг улетучилось, сменившись тревогой.

– Там, – прерывающимся голосом сказал парень, махнув рукой, – в западных холмах слышен лай собак. Чужих собак, а не наших! Мы туда охота с собака не посылали. Я много раз охотиться со своим отцом, и поэтому могу сказать, что этот собак гонит не кролика, лису или олень. Этот собак и их хозяин охотиться на человек. Я сказать это Гуг, и тот послать вперед разведка, а мне сказать скакать к вы и сказать, что у нас снова прийти незванный гость.

Час спустя. Лес в холмах к западу от Большого Дома.

Сергей Александрович Блохин, военврач 3-го ранга, русский, беспартийный, холостой.

Мне, можно сказать, повезло. Когда в первых числах июля сорок второго года ошметки наших войск от Прилеп драпали к Старому Осколу, который на самом деле был уже захвачен немецкими танками, в диком хаосе отступления смешалось все: медсанбат, артиллерия, пехота. Это было по-настоящему страшно. Опять, как и год назад, летом сорок первого, были жара, июль, и клинья немецких танковых армад глубоко рассекали советскую оборону. Тогда-то мне, наслушавшемуся страшных рассказов более опытных товарищей об ужасах окружения, и удалось сменить свое командирское обмундирование и документы на гимнастерку и красноармейскую книжку рядового бойца. Так я стал Сергеем Никодимовичем Синеевым, уроженцем деревни Лихоманово из далекой Новосибирской области.

Потом был плен – когда нас, почти безоружных и растерянных, в чистой степи недалеко от деревни Лукьяновка окружили немецкие бронемашины. По счастью, поблизости не было «земляков», которые могли бы раскрыть мой обман, поэтому я не оказался в числе тех «командиров», «комиссаров» и «евреев», которые сразу же были выдернуты немецкими солдатами из толпы и расстреляны в назидание остальным. Сразу после окончания экзекуции нас всех обыскали и, помимо ремней, документов, оружия и прочего, отобрали фляги и все съестное до последней крошки; с этих пор голод и жажда стали моими постоянными спутниками во время нахождения в плену. После этого нас пять суток пешком гнали до станции Дьяконовка (170 км), где и погрузили в товарные вагоны. Как сказал через переводчика жирный гауптман-тыловик в трещащем на пузе мундире – Великому Германскому Рейху нужны рабы, а посему нас не утилизируют на месте, а отправят на работы в Германию.

Нас отправили значительно дальше Германии, на атлантическое побережье Франции, на строительство так называемого Атлантического вала. Незадолго до нашего прибытия англичане в Дьеппе игриво ущипнули Гитлера за задницу, и теперь по всей линии берега немцы лихорадочно возводили укрепления, строили дороги, замаскированные склады и командные пункты. Я сменил несколько так называемых рабочих рот, пока в конце октября не попал в рабочую команду, которую бросали туда, где в ней возникала нужда. Иногда, за определенную мзду начальству, нас даже использовали на стороне. Октябрь – это самый разгар сбора винограда, а если учитывать, что в сороковом году многие плантации поменяли владельцев на чистокровных арийцев, то стоило такому арийцу сунуть начальнику рабочего лагеря некоторое количество рейхсмарок или сослаться на влиятельных родственников и знакомых – и дело было в шляпе. «Они ваши, герр Боске, вместе с охраной на всю наделю…»

Компания у нас была самая пестрая: я, сержант-артиллерист Иван Седов из кадровых сверхсрочников, молоденький хлопчик Мыкола Голубенко (правоверный комсомолец откуда-то с Полтавщины), двое французов: Жорж Броссар и Паскаль Камбер (вроде бы арестованных за участие в Сопротивлении) и сбитый английский летчик Джонни Гудвин. Хотя на самом деле этот Джонни никакой не летчик, а бортстрелок. Летчиков, говорят, держат в специальных лагерях и не спускают с них глаз.

Побег нам спроворил Жорж Броссар. То ли он встретил кого-то знакомого, то ли эти люди сами вышли на него, но за день до того, как нас должны были перевести обратно в рабочей лагерь, все было уже сделано в лучшем виде. Две соседние доски в стене сарая, куда нас загоняли по ночам, держались каждая на одном гвозде, также были ослаблены доски в заборе, а наши охранники (два ветерана прошлой войны) вместе с ужином получили по бутылке крепчайшей граппы (виноградная водка).

Проводником нам должен был послужить совсем молодой парень, – как сказали бы у нас в СССР, «комсомольского возраста». Он работал тут же, на плантации, где из винограда выжималось вино, и его присутствие не вызывало бы ни у кого подозрений. Именно он бросил собакам кости, отвлекшие этих тварей на то время, пока мы перебегали цепочкой через двор и пролезали через дырку в заборе. Дальше нам предстояло пройти через плантацию, пересечь небольшой лесок и на другой его стороне сесть в небольшой грузовичок, который, прежде чем кто-то успеет спохватиться, отвезет нас в местечко неподалеку от демаркационной линии между оккупированной и свободной зоной. Кстати, в последний момент наш Мыкола неожиданно заартачился. Как выяснилось, наш проводник Александр Шмидт был сыном беглого из Советской России белогвардейца (тоже сын лейтенанта Шмидта, но не того) и наш комсомолец не пожелал принимать спасение из рук классового врага. Ага, работа на немцев под дулом винтовки его не смущает, а вот помощью бывшего врага, гляди-ка ты, побрезговал… Однако Жорж Броссар и сержант Седов кое-как уговорили упрямца, правда, на это ушло какое-то время.

Когда мы выбрались за забор, было уже далеко за полночь. Через плантацию мы перебежали без особых проблем, а вот в леске банально заблудились: сколько бы мы ни шли вперед (дорога с ожидающей нас машиной должна была быть по другую его сторону), он все никак не кончался. Несмотря на то, что темень стояла хоть глаз выколи, это было банально невозможно, поскольку тот лесок представлялся лишь чуть больше обычного городского сквера. Мы шли в полной темноте, спотыкались, падали, чертыхались на трех языках, поднимались и опять шли, но проклятая дорога никак не появлялась, – и каждый и нас про себя дивился этой непонятной чертовщине, стараясь не поддаться панике. Было ужасно холодно – значительно холоднее, чем тогда, когда мы только двинулись в путь. И имелась еще одна зловещая странность: неожиданно стало светать… Небо на востоке окрасилось серым часа за четыре до того, как рассвет должен был наступить по нашим расчетам! Мы лишь недоуменно переглядывались друг с другом и сосредоточенно молчали, опасаясь высказывать свои соображения, поскольку объяснить происходящее можно было только мистикой и колдовством, верить в которые нас давно отучили. Тем не менее рационального объяснения наш ум не находил, и оттого мы ощущали некоторую подавленность, граничащую с беспомощностью… Но тем не менее мы старались сохранять выдержку и надеяться на лучшее – на то, что скоро все прояснится и мы выпутаемся из этой переделки.

Но когда рассвело полностью, мы окончательно поняли, что влипли в очень странную историю, которая не укладывалась ни какие рамки объяснимого с человеческой точки зрения. Вокруг нас был лес, дикий лес – такой, словно в нем не ступала нога человека. Он напоминал не леса на юге Франции, а густые непролазные дебри где-нибудь у нас на Вологодчине… Никто ничего не понимал, в том числе и наш юный проводник, который то и дело в недоумении почесывал затылок, уже даже не особо пытаясь скрыть свою растерянность. А ведь его задача была, казалось, наипростейшей, – и вот, гляди-ка ты, как оно получилось…

Так или иначе, но нам пришлось посовещаться на предмет того, как отсюда выбраться. От идеи пройти обратно по своим же следам мы все дружно отказались. Если мы даже и найдем этот выход, то, судя по расчету времени, возле него мы рискуем нос к носу столкнуться с погоней. А за попытку побега – однозначно расстрел или повешение, а то ведь еще могут затравить собаками…