Корабельный или парусный орнамент стихов – динамичный словесный орнамент с движением в пространстве и времени. Наблюдается выход за границы одного мыслеобраза. Образ двойного зрения. Собирательный образ сумм внешних и/или внутренних фигур и мотивов. Космический полёт, путешествие.

Ангелический или изобретательский словесный орнамент, собранный по образу и подобию Божию, связывая человека-природу и вселенную различными узелками звуковой письменности. Уже не матрица, а своего рода «кубик Рубика». Образы преумножаются, соединяются с каким-то незримым, таинственным, но прозреваемым миром.

Образы и слова, слитые воедино, образуют звучащую мелодию поэзии, позволяют творить, раскрывая в себе подчас глубокий смысл.

Все три орнамента могут присутствовать в одном произведении. И ещё особенно интересное открытие С. Есениным «горбатых слов». «Они таят в себе что-то вроде подглядывания из-под угла, могут залезть в карман небу, обкусать края облаков, «через мудрёны вырезы» пройдут мурашами, в озере ходят щукой, в чистом поле оленем скачут, за тучами орлом летят, но все это только фокус того самого плоского преображения, в котором, как бы душа ни тянулась из чешуи, она все равно прицеплена к ней, как крючком, оттого что горбата».

По-видимому «горбатые слова» – это крутые, особо выпуклые слова, связываемые между собой не по строго детерминированным рифмам и правилам, а по содержательным, интуитивно открытым, изобретённым мыслеформам глубинной сущности происхождения русского языка.

Выделяя эти три (из шести) типа образов, С. Есенин делит всю нашу образность на некие составляющие, один образ может плавно перетекать в другой, «заставляться», уподобляться другим явлениям.

Это попытка Есенина сделать что-то новое среди «словесной мертвенности», попытка создать новую поэтику, новую поэзию. Поэт должен искать образы и орнаменты.

Прочитайте ещё раз стихи С. Есенина и Н. Рубцова, и вы наполнитесь ведическим космизмом природы, родоплеменными ритмами жизни славных предков наших и через ангелический словесный орнамент ощутите непрерывную связь с Богом. Ибо подобие Божие и есть сотворённые или услышанные через ритмы, рифмы и слова – мысли и образы Бога.

Так за «красных» или за «белых» оба поэта? Они за всех тревожных жителей Земли, за одну шестую часть Земли с названьем кратким Русь, за преемственность патриотов, людей божественного происхождения с земным и космическим, ведически гармонизирующим сотворчеством.

Сопоставим эти гениально значимые строфы двух национальных русских поэтов. С. Есенин пророчески утверждает, что Русь, как исторический идеал русского народа, следует преемственно развивать и использовать, он естественнонаучный и единственно правильный путь жизни нашего народа.

А другой поэт, такого же высокого уровня мышления, Н. Рубцов закрепляет это, как аксиому бытия, вечно хранящую уникальную энергетику гармоничного непрерывного совершенствования духовной основы русского народа по божественным законам красоты.

Два поэта устремляют взгляд не в отдельно выделенную эпоху – Древнюю Русь (по утверждению некоторых несведущих литературных критиков якобы не имеющий никакого будущего), а взгляд в будущее из глубины знаний-вед Древней Руси, великолепно (красиво и системно) сформулированных в те давние времена и достоверно сохраняющих своё положительное значение через череду прожитых лет в обновляющейся перспективе.

Подтверждением тому могут быть «золотые» слова современного русского языка: природоведение, литературоведение, всеведение, поведение, наведение, приведение, неведение и многие другие однокоренные и сложно-связанные слова.

Есть поэты-пророки в нашем отечестве. Их народосберегающее значение актуально, как и прежде.

В пятницу, перед выходными днями, для бойкой торговли в магазин вино-водочных изделий завезли несколько ящиков вина, водки и пива. Всю неделю пустовавшая витрина нарядно преобразилась долгожданным портвейном, водкой с разными этикетками, коньяком, шампанским и другими «жаждоутоляющими» напитками. Молодая девушка-продавец энергично сортировала поштучный товар: кому в руки, кому в глубокий портфель, кому в объёмную сетку. Так что очередь хотя и была длинной, но продвигалась быстро: передние подсчитывали деньги, задние зорко следили за внеочередными, а всякий вновь приходящий спрашивал:

– Кто крайний?

Человек тридцать, выстроившись в затылки и образовав зигзагообразную цепочку вдоль прилавка, витрины и коридора, представляли хоть и разнообразный, но сплочённый коллектив. И если кто подходил за спичками, его строго контролировали. Особенно бдительно вели себя последние, им ещё долго стоять, а первые, собственно те же последние, к тому времени уже примирялись и молчали. Получали товар и быстро расходились: одни устремлялись в соседний отдел, другие спешили домой, третьи – неведомо куда. В середине очереди стоял Думыкин, он приехал в гости на целую неделю, к любимому и дорогому дяде Евгению Семёновичу, давно осевшему в городе. В руках у него был объёмный портфель, на голове кепка. Он приехал из деревни и с непривычки боялся этого большого шумного города. Дядя уверял его, что завтра покажет все достопримечательности, но сначала необходимо выпить за приезд, вот поэтому они оказались здесь.

За ними стоял высокий важный господин, пренебрежительно поглядывая на пожилого небритого человека, разговаривающего с самим собой.

Господин часто вздыхал, резко переводил взгляд в сторону, всем своим видом выражая нервное раздражение и уничижение. Наверняка он попал сюда случайно и стоять в этой кошмарной очереди было ему не очень приятно.

Тут же нашлись и балагуры, сказители анекдотов. Один из них, маленький такой «живчик», доказывал, что водку не пьют только сова да телеграфные столбы, так как ночью не работает магазин, а у столбов стаканчики вверх дном. Другой, размяв во рту непослушный язык, просипел:

– А я пью только в двух случаях: когда есть в магазине селёдка и когда её нет.

– Ну, ты и пьёшь, – заметил третий. – Сколько выпить можешь, храбрец?

– А сколько будет – столько и выпью.

Изредка, как назойливые мухи, в очередь влетали проспавшиеся домохозяйки.

– Почём водка? Почём вино?

В таком порядке очередь продолжала двигаться в направлении к раздаче. Вот принял покупку молодой волосатый парень. Он необычно слаб: руки передвигал вяло, выглядел уныло, его оловянный взгляд из-под век, наполовину скрывавших глаза, считал сдачу.

Следующий по очереди поторопил его, и тот поспешно, зацепив пальцами горлышки бутылок, пошёл к выходу. Шаги его были быстрыми, но он плохо управлял телом, в общем, не удержал одну из бутылок и та, выскользнув из рук, ударилась о кафельный пол. И потому как находящаяся «драгоценная» жидкость покидала её навсегда, звук разбившейся бутылки был душещипательным, Думыкин сразу это отметил. Да, она упала и разбилась на мелкие части.

Грузная сердобольная женщина, стоявшая неподалёку, так и охнула, а у мужчин от этого внутри будто что оборвалось, словно опустились подтяжки.

– Раззява, – сказал господин.

– Ой, миленький, разбилась, – не выдержала женщина.

Всё это произошло так неожиданно и было до того досадно, что давно не брившийся человек, не видевший произошедшего, но среагировавший на слух, развернул побледневшее лицо и болезненно выспросил: