Вечером из соседней деревни с интересным названием «Слепцово» заглянул ко мне местный житель, дед Христофор, почти что Колумб, – известный на всю округу философ и говорун. Он не имел образования и в основном работал пастухом, отличался цепким складом ума и сразу врубался в любую современную тему. Пройти мимо меня ему не позволял интерес, который он постоянно испытывал к горожанам деревенского происхождения.

Выглядел он как древнегреческий мудрец, такой же лобастый, с курчавыми волосами, и имел красивую седую бороду. Когда выпивал, то мало закусывал, был словоохотлив, поддерживал содержательный разговор.

Всё бы ничего, но когда он начал говорить о прелестях перестройки, о демократии, я почему-то вспомнил сегодняшнюю историю про козла в огороде и рассказал ему.

Христофор внимательно выслушал, ничуть не удивился и даже встал на защиту хоть и наглых, но находчивых животных.

– Кто смел, тот и съел, – подтвердил дед коротко.

Сидел он на стуле гордо и статно, левую, худую, но сильную, ногу зацепив за правую.

Часто встряхивал головой, чтобы поправить разухабистый чуб, ниспадающий на красивые голубые глаза.

– Я сейчас всё делаю сам: кошу траву, заготавливаю сено, пилю дрова, держу скот. Выделенный мне из совхоза земельный пай продал, купил телевизор со спутниковой антенной, смотрю кино на любых программах, – похвалялся мой собеседник.

– Ты сейчас без совхоза и без земли. Ни оплачиваемой работы, ни частной собственности, – подтрунивал я над ним.

– На мой век хватит того, что осталось: дом, сад, огород, – он отвечал самодовольно и убедительно.

– Может, трактор тебе достанется после раздела коллективного имущества? – я старался задеть его за живое.

– Зачем мне трактор, я лошадь держу, – он твёрдо стоял на своём.

– Ты сейчас крестьянин-одиночка, а что если на твою родину китаец с техникой работать приедет? – подкинул ему я интрижку.

– Пусть приезжает, места всем хватит, – добродушно ответил он.

– А если он будет работодатель, а ты исполнитель? – продолжал я над ним подтрунивать.

– Я всегда был исполнителем: то пастухом, то разнорабочим, – ответил он без хвастовства.

– А если он потребует говорить по-китайски, что будешь делать? – знал я, что такой сложный язык ему никогда не выучить.

– Жестами буду объясняться, – отпарировал он мой вопрос.

– А не боишься одичать: землю потерял, работы нет, говорить на родном языке будет не принято. Кто ты тогда такой? – я нагнетал негативный исход.

– Я свободный россиянин, захочу сказать – и скажу, захочу сделать – и сделаю, захочу выпить – и выпью, – произнёс он и подвинул к себе стакан.

От красного креплёного портвейна дед Христофор стал беспокойнее, постоянно ёрзал на стуле, и, как бы подыскивая более удобное положение для разговора, подтянулся ближе ко мне.

– Пусть пахотная земля становится лесом, пусть природа сама себя создаёт, для этого никаких затрат не нужно. Есть солнце, земля, растения, животные – они всё сделают сами, а ты их используй, как нефть и газ. Вот тебе и новая жизнь в наших краях! – развивал яркую мысль мой собеседник.

– Ты согласен отказаться от сельского хозяйства? – задал я ему провокационный вопрос.

– Да, согласен. И не вмешиваться в дела природы, – нисколько не смутился он.

– А что делать горожанам? – забеспокоился я о себе.

– Иметь в деревне зону отдыха и охоты, – сказал он, словно подарил мне уникальную возможность.

– А продукты? – я старался загнать его в тупиковое положение.

– Перейти на подножный корм!

– Дикарём, что ли, стать? – я доводил разговор до абсурда.

– Вернуться к гомо сапиенсу, – выпалил он умным словцом словно из пушки.

– А если не все вернутся в прошлое или нас будет мало? – отводил я его от круто выбранной темы.

– Пригласим эмигрантов, и будет единство, – талдычил он о своём новом проекте.

– Но ведь нами и дворяне, и партийцы пренебрегали, а эмигранты – тем более будут заботиться только о себе, – пустил я в ход тяжёлую словесную артиллерию.

– Ничего, выживем. И по одному выживем. Козлом станем, но выживем, – уверял он меня.

– Ты будешь русским козлом, а он – русским иммигрантом, например, русским китайцем. А выживешь или нет, – это ещё вопрос.

– Выживу, а потом опять человеком стану, как в той сказочке про Иванушку-дурака.

– Выжить-то ты выживешь, даже разбогатеешь. Да вот только за частную собственность человек, скорее всего, деньги отдаст, а за родину надо жизнь отдавать. Стало быть, за родину богатенький будет откупаться, но жизнь не отдаст, а предложит тебе это сделать. А если жизнь не готов отдать, значит, не любишь ни родины, ни народа, в ней живущего. Такой человек – чужой во всех отношениях.

Смеркалось, меня клонило к более лёгкой теме, а мой собеседник с умным выражением лица продолжал бойко витийствовать о больших переменах. Тень от горевшей настольной лампы, проецируясь на стене, изображала некое подвижное существо с выступами на голове, с вытянутой бородой и горбатой спиной.

«Козодой, Козлодуев», – почудилось мне. Я перевёл взгляд на Христофора и удивился: передо мной моталась голова, похожая на козлиную: с двумя разворотами чуба, магическими разрезами голубых глаз, вытянутым огромным носом и трясущейся бородой. Эта голова что-то мемекала на современном, но непонятном мне языке.

«Оборотень, перевернулся!» – стегануло меня догадкой. Я уставился на странно преобразившегося Христофора и мысленно перекрестился.

«Да не тот ли это козёл, что в огороде беспорядок творил? И у этого точно такие же повадки. Может, пришёл мне отомстить? Видишь, умный какой! Мнёт и месит всё подряд. Мало ему моего огорода, он всю жизнь хочет перекроить, перекопытить».

Чтобы перепроверить, явь это или наваждение, я предложил двуликому существу выпить ещё по одной. Оно качнуло кучеряво-кудлатой головой и легко согласилось пройти тестовую проверку. Козлочеловек взял двумя широко расставленными твёрдыми пальцами стакан вина, вбросил разом содержимое вовнутрь чрева и заморгал глазами.

Рогатое существо с упрямо козлиным наклоном головы рвануло в дверной проём, и мы вытолкнулись вместе из дома. Во дворе на лужайке спокойно пощипывали траву и высокомерно посматривали на нас молодые козлы разбойного стада. Я придирчиво осмотрел каждого из них и не нашёл ничего предосудительного. Самый докучливый козёл тоже был в стаде и сытно разжёвывал травку. Окончательно сжившись с козлиными ликами и почёсывая правой рукой затылок, я стал размышлять о случившемся.

Твёрдую сухую землю громко простукивали ботинки уходящего прочь Христофора – пастуха, философа, визитёра. Уходил он в направлении деревни Слепцово. Видение козлиного духа исчезало, уплывало и рассеивалось, как туман. Я потрогал бороду и щетиной заросшие щёки и тут же подумал, что пора бриться.

От многократных бестолковых реформ сельской жизни за одно столетие скукожилось, а потом и совсем исчезло товарное производство в отдалённом уголке Смоленской области. Называть не будем, в каком, – их много таких, обездоленных кем-то сильным, непостижимо упрямым, чужим и далёким, почти неземным.

Теперь здесь лесное хозяйство. Пашни давно заросли нехлебной травой и дикорослым лесом, деревни исчезли или превратились в одинокие хутора. Дикости вместе с природой и в человеке становится больше: работящий мужик потерял заработок, с техники перешёл на ручной труд, выпал из общества и стал свободным и самостоятельным, как при царе ещё говорили: «Гол как соко́л», «Одёжа, что на коже, да хлеб, что в требухе».

Вместе с тем, в местах теперь первозданных стал появляться, как гриб после дождя, крупный городской собственник. С дальнего расстояния он начинает строительство новой жизни. То в одном, то в другом лесном уголке вырастает фундамент солидной постройки. Неужели на земле объявился хозяин?

Два егеря, согревшихся не от костра, наперебой рассказывают были, с ними случившиеся в здешних местах. Один – седовласый и крепкий как дуб, другой – тёмноусый и гибкий как ива. Стоят друг перед другом лицом к лицу, наперебой хвалятся, раскачиваясь и переминаясь с ноги на ногу. Говорят с азартом, искренне, как на духу, как будто так и было.