Из их пересказов можно понять, что медведь и кабан – самые опасные, внушающие страх животные. В момент встречи на них шерсть встаёт дыбом, и у охотников волосы на голове шевелятся.

Седовласый говорит: «Иду зимой с собакой лайкой по снегу. Перешёл Днепр, снял лыжи – и поднимаюсь на высокий берег реки почти ползком. Слышу: впереди собака в голос пошла. Выползаю, выглядываю: кабан здоровущий с лайкой нос в нос упираются. В ружье патроны с мелкой дробью. Я вниз, перезарядил два ствола на пули-жаканы. Опять выползаю, прицеливаюсь секачу в боковину, под лопатку. Нажимаю курок, а выстрел: «Пух!» Другой раз мужик громче низом пальнёт. Нажимаю второй – опять «пух!», из ствола пыж вылетает. Кабан как рванул от меня, – только снег бураном взметнулся. Вот как брать на охоту старые отцовские патроны!» Седовласый долго ещё махал руками, прицеливался несколько раз, вскидывая локти и указательные пальцы в направлении ружейного выстрела.

Уловив долгожданную паузу, в рассказ вступил тёмноусый: «Иду, ружьё заряжено дробью. Подхожу к копёшке старой соломы. Только хотел присесть, а оттуда кабан. Я ему из дроби: «Стук, стук!». Он на бок – «вик», и тут же вскочил вгорячах, собака за ним. Слышу: лает на одном месте. Подхожу: кабан лежит, взглянул на меня, охнул и умер. Вот так одной дробью до печёнки ему достал». Тёмноусый прицеливался по-другому: складывал два указательных пальца в одну линию, подставлял их как прицел между двух округлившихся глаз и так ловко и быстро двигал ими, что попробуй убеги, – не получится.

Таких удивительных встреч с кабаном у егерей было много. Пересказывая свои былины, страстно расширяя и округляя глаза в азарте, каждый рассказчик получал порцию живительной подзарядки. Что егеря да охотники! Простой домосед иногда такой страх напустит!.. То заяц, а то на словах – настоящий храбрец.

Самая жуть от медведя. Женщины по одной в лес уж не ходят. Как увидят на земле разрытый муравейник – знать, медведь, шатаясь, ходил, – не нужны им уже ни грибы, ни земляника, а тем более малина – его любимая ягода. А если свежая разрытая земля – тревога ажно до пят пронизывает, ноги сами несутся прочь.

Седовласый перевёл рассказ на медведя: «Однажды ставил рамки на мёд диких пчёл. Подхожу к сосне, чтоб подвесить повыше, глядь, в десяти шагах медведь косолапый на задних лапах стоит. Хотел пугнуть, а страх до самых пят провалился, горло перехватило, крикнуть не могу. Слышу: рядом ещё медведи сопят и охают. У них в это летнее время гон проходил. Еле выкрикнул, но, наверное, так громко, что медведь опустился на передние лапы и убежал. Ночью после того приснилось – с медведем борюсь. На печке лежал на овечьей шубе, запутался и вместе с ней на пол упал. Рассказал жёнке, так она только смеётся».

Тут тёмноусый стал говорить совершенно всерьёз: «Медведь бьёт человека по спине, затем когтями сдирает скальп, натягивая его на глаза, – не выдерживает медведь человеческого взгляда».

Беда людям от зверя, коль его развелось без счёта. Придёт стадо кабанов – так пропашет картофель, что для скотины останется мало. Волк овечку может зарезать, а медведь телёнка подмять. Неприятно другое: что не животные человека боятся, а человек о них постоянно думает и беспокоится за жён и детей.

Звери плодятся и размножаются. Пока не нападают на людей, но устрашают близким присутствием. Для охотника такие встречи желанны, а для жителя не очень приятны.

Я стоял рядом с егерями-рассказчиками, внимательно слушал, наблюдал за ними. Призадумался, расфилософствовался.

«Люди покидают деревни и уходят в города, заполонили дороги автомобилями, летают на самолётах, были уже на Луне, хочется им на Марс – как будто совсем не собираются жить на Земле, напротив, они устремлены от неё – неужели и правда? – в космос. Народ не хочет в деревню, как будто она отсталое прошлое. Все съезжаются в города всё теснее и плотнее, как бы строят пирамиду гигантского человеческого муравейника или улья. Человек на человеке. Уже научились перерабатывать свои отходы, использовать их повторно, урожай получать не первозданно от почвы, а от самих себя, знать, тренеруются для дальних полётов. Придёт время – и собственные газовые выделения улавливать станут. Человеческий улей приготовляется к отлёту в другие миры, а Землю для дикой природы оставляет. Наиболее шустрые, захватив самое ценное, «матку-матрицу», улетят на другую планету. Оставшаяся часть человеческого улья не сможет жить без «матки» и, скорее всего, дезорганизуется и погибнет. Тогда дикая природа пойдёт по новому круголёту развития – без людей. Для чего человеческий улей покинет Землю? Чтобы она отдохнула и приготовилась для приёма следующих поселенцев? Пусть через тысячи лет, но они прилетят, прельстившись пышно развившейся дикой природой Земли. Так и будет она перевалочной базой, научит уму-разуму инопланетян, подкормит, подкрепит силушку, чтоб потом улетели в иные, более богатые, Богом данные земли, а сюда прилетят другие инопланетники-богопосланники. Впрочем, улетающие «земляне» могут оставить свои «куколки». Законсервированные «людишки» в какой-то момент раскроются для жизни и вновь начнут питаться восстановившейся дикой природой, и тогда этим существам долго ещё жить на Земле и расселяться по другим небесным обителям и чертогам».

Во дворе тёмноусого егеря стоят рабочая телега и бездвижный автомобиль. Ехал ночью по разбитой асфальтовой дороге тихо, километров под шестьдесят, а лось сам в лобовое стекло и влетел, прыгнул одним махом через капот, ноги ушиб и убежал. На лицо седовласого сел комар, он прихлопнул его, словно поставил точку. На траве лежит плоская, опустевшая тушка крота, растаскиваемого насекомыми.

Два друга ещё о чём-то хвалятся, а я, покачиваясь в воздухе и паря над просторами изумрудно-зелёной природы, высвеченной красным заходящим солнцем, фантазирую: «А может, всё будет иначе: человечество остановит свой прогрессирующий бег и начнёт постепенный исход из мегаполисов и городов в лоно ещё не одичавшей природы. Земле нужен не столько её собственник, сколько труженик, кормящий самого себя, своим трудом и своей культурой усмиряющий рост дикой природы. Человек должен жить по совести и в гармонии с природой».

– Нужно копать корни, чтобы найти жёлуди, – слышу обрывочную фразу тёмноусого егеря, как будто он знает о чём я думаю.

– Нужно и нам вернуться к своим корням, – будто заповедь подтверждает седовласый егерь.

– Не нужно стремиться к чужим мирам, иначе свой потеряем, – блистает мудростью тёмноусый.

– Природа – опора жизни нашей, – не отстаёт седовласый.

Во дворе незаметно стемнело.

«И куда идти человечеству: в космос к братьям по разуму, продолжать конкурсную борьбу друг с другом для отделения лучшего от худшего, или просто, пока не поздно, вернуться в деревню к матушке-земле, преображая и сохраняя её красоту. А может, всё это уже происходит одновременно, здесь и сейчас, ведь космос давно уже правит Землёй и людьми».

Так думалось мне, и я осторожно взглянул на небо, на тысячеглазое живое существо. Похоже, оно действительно руководило, но молча. На небосклоне яркими точками пульсировали звёзды, сообщая, как на экране монитора, о чём-то значительном, иногда прочерчивая падающими светящимися линиями какие-то древнейшие знаки, похожие на че́рты и ре́зы, – первоначально изобретённую древнюю письменность.

Так ничего и не поняв, что именно изображено на небе, мы выпили ещё по рюмочке. Егеря запели бытовые стишки-скоморошки, частушки-загогулинки, отголоски русско-советского народного авангарда.

– Порыжела, порыжела в поле рожь. Порыжели мои брови, стал на ёжика похож, – задиристо врал тёмноусый.

– Мой дед был охотник, забил муравья. Три недели мясо ели и засолили до хрена, – бесшабашно пулял седовласый.

– Ружьё да лук не выпускай из рук, – поучал тёмноусый.

– Сеять да жать – не ложку в руках держать, – остроумничал седовласый.

– Раньше ели хлеб и сало и влюблялись очень мало, а теперь сидят не евши, зато любят ошалевши, – закручивал тёмноусый.