Через двенадцать часов Орлов был уже за пределами Московской области и вышагивал по разбитой недостроенной дороге к родному дому, высматривая через дальний лес первые признаки долгожданной деревни. Словно под светлую музыку взлёта летнего дня, менялись поля и перелески, тихим трепетным хором подступали, раскачиваясь, их голоса.

«Что ещё мне милее и отраднее, чем дорога в родные края? Хочется провалиться сквозь землю или улететь в небеса – такая нестерпимая нежность в сердце, в груди и в глазах!» – Орлов собирал в аккорд нахлынувшие слова. На Дальнем Востоке такое не пришло бы к нему никогда. И вот впереди подпрыгнула крыша родного дома, ещё немного – и окна его «таращат глаза»: «Иди, мол, скорее, иди же сюда».

С сумкой и чемоданом Орлов преодолел последний подъём и оказался перед крыльцом. Дверь дома была прикрыта на наброшенную цепочку и открытый замок.

«В деревне без сюрпризов не бывает».

Не трогая замка, Орлов влез в дом через окно. На столе, прикрытый полотенцем, стоял кувшин с молоком. Немного отпил и вытер губы рукой. В доме прохлада и тишина, мерно тикают настенные часы, спит на диване котёнок, уткнувшись в подушку.

«Сделаю всё наоборот: родители входят в дом, а я их встречаю», – Виктор вошёл во вторую половину дома. В ней прошло его детство. Всё знакомое, часть мебели заменена, у стены сверкающее зеркалами трюмо.

Виктор подошёл к стене, на которой висело несколько семейных фотографий. Внимательно, словно заново, стал всматриваться в них: «Вот мать – молодая, красивая. Отец в форме лётчика. Фотографии, сделанные братом. Коллективные фотографии одноклассников».

Теперь фотографии можно было рассмотреть во временно́й последовательности, год за годом: четвёртый, восьмой, десятый класс. «Помнится, как в зимние вечера я сидел вот за этим столом, готовил уроки.

Отец подшивал валенки и напевал «Ямщика», иногда переговаривался с матерью, готовившей чугунки с вечера.

В комнате тепло и светло, за окном непроглядная темнота, свистит ветер», – память цепляла прошлое, рисовала живые картины минувших лет.

Около получаса Орлов находился в комнате, но никто не приходил, и тогда он снова вылез через окно и пошёл искать отца и мать. Обошёл дворы, оглядел баню и сеновал.

Хозяйство родителей заметно выросло, и, как показалось ему, совсем ни к чему.

Соседские дворы бабки Шутихи также отличались своей продуктивностью. Словно в горячем цехе, от участка к участку, она перемещалась между хлевами.

– Ну, пенсионеры! Ну разошлись снабжать столицу! – выхватил криком бабку Шутиху Орлов.

– А! Виктор! Приехал! Здравствуй, здравствуй, – выглядывая в открытую дверь, отозвалась она. – Им только подавай: и своим, и в столицу, и за границу. Нигде от нашего не отказываются.

– А где мои пропадают?

– Твои родители сено в копны кладут. Они видны отсюда, – она указала рукой на две фигуры посредине широкого дальнего луга, выстриженного вполовину.

– Ну вот и помощник приехал. Ступай, помоги, – направляла и без того послушное сердце Орлова бабка Шутиха.

Орлов зашагал на покос.

– Ещё копёшку – и хватит, – усиливая значение окончания слова и превращая его почти что в «пешку», – говорил отец Орлова, вонзая вилы в душистый, как чай, валок лохматого сена.

– Да. На корову и овечек, пожалуй, накошено, – мирно вторила мать Орлова, подбрасывая деревянными граблями ядрёное сено под горячие вилы своего старика.

– А Шутиха сегодня опять утром косила, с листочком всё выбирала, – напружинивалось противоречие у Анюты Егоровны.

– Видишь ли, человеческое зрение такое, что у себя посмотришь – мало накошено, а у другого кажется больше.

– Вдвоем за ней не угонимся, – словно не расслышала слов Егора Павловича и продолжала Анюта Егоровна.

Шутиха хозяйство вела ровно и вдумчиво, без промахов и отклонений.

– Ну и баба! – стараясь никого не обидеть, соглашался Егор Павлович. – Вчера опять зерно ей спустили. Подъехали прямо на комбайне – и в огород. За ночь всё перебрала, курам зёрнышка не найти. Вот что делает выгода! – Егор Павлович не знал, злиться ему по-настоящему или нет, – его отвлекала фигура человека, идущего от дворов.

– Кто-то идёт. Смотри-ка сюда! – Егор Павлович приложил руку под брови, словно бинокль.

– Кажется, в форме, – первым увидел он.

– Кого это нечистая к нам несёт? – спросила, как бы в сторону отводя возможные неприятности, Анюта Егоровна.

– Наверное, Шутиху милиционер подцепил, – сказал Егор Павлович, о чём-то догадываясь.

– Нет, в форме военного.

– Да кто же это идет такой? – торопливо вычисляла Анюта Егоровна и продолжала грести последние щепотки сена.

– Погоны блестящие, фуражка с кокардой, походка что-то знакомая.

– Это же Витя идёт! – не увидала, а догадалась Анюта Егоровна. «Сынок приехал! Ах ты, мой дорогой, отыскал нас, из такой-то дали!» – говорила её душа, не в силах вымолвить слова.

– Дождь идёт не тогда, когда просят, а тогда, когда косят, – гремел лейтенант Орлов над тишиной выкошенного луга.

Он остановился, не дойдя трёх шагов, жизненно недостающим звеном замкнув треугольник родных связующих чувств, скреплённых общим биением сердца, одной слезой.

Первой заплакала мать. Она, словно во тьме, протянула вперёд натруженные руки, отмеченные до локтей бугорками перетянутых мышц. К ногам подступала копившаяся много лет тяжесть разлуки. Орлов метнулся к ним навстречу, мать и отец как-то разом оказались у него в объятиях. Неловко поддерживая Анюту Егоровну, заплакал Егор Павлович, морщинами глаз толкая скупую слезу. Орлов стал задыхаться: что-то внутреннее, утробное сжимало и рвало кадык.

– Сено уже накосили?

– Накосили, всё в полном порядке, – бодрился Егор Павлович, солнцем высвечивая блеск голубых нестареющих глаз.

– Осталось последние три копны подвезти к дому, – отозвалась Анюта Егоровна, кончиком белого простого платка убирая опережающие горечь светлые слёзы радости.

– Это мы сейчас в два счёта на руках перенесём, – наливался силой голос её сына.

– Что ты! Что ты! Тяжело да и долго, – улыбалась Анюта Егоровна, гордая за него.

– А тяга какая найдётся?

– Есть телега, дуга, сбруя и хомут, а лошади нет, за пять километров нужно идти, – сталкивая кепку на лоб и почёсывая затылок, говорил Егор Павлович.

– А трактором можно, я видел около Шутихи стоит. Зацепим верёвкой снизу копну – и шагом марш!

– Трактором хорошо, да вот канава с водой мешает, – приседая в коленях, Егор Павлович указал рукой на преграду.

– Тогда я придумал.

Лейтенант Орлов рванулся к дворам. Трактор стоял на том же месте, с работающим двигателем, мерно выстукивая поршнями бесконечную дробную музыку. На земле лежал тракторист, прозванный просто и безобидно: Малинка. Ни одна часть его тела не пыталась преодолеть притяжения земли.

– Здравия желаем, товарищ Малинка! – Виктор снял с уха спящего человека плоскую замасленную кепку. – Уработался, что ли?

Малинка с трудом изобразил на лице удивление, начиная медленно воспринимать окружающую обстановку. Насторожился, прислушался, а потом снова расслабился и заулыбался.

– Стоишь, родненький мой? Стоишь? Молодец! Стучи, стучи, а я ещё немножко посплю, – чмокая губами, бормотал Малинка.

Орлов слышал ранее, как захмелевший отец беседовал с собакой, но разговор с трактором его удивил.

– Мы с тобой, – новым толчком просыпалась мысль у Малинки, – давно уже стучим. Кто тебя лучше меня знает? Никто. Вот отстучишь, тогда и поедем. А пока не мешай.

– Тьфу, чёрт окаянный! Ну куда ты годишься?! – рассердился на Малинку Орлов. – И как это у вас получается: чуть свет не прозревши, а уже в камышах! – бурчал Орлов. – Ты отдыхай, Малинка, а я сам твоего «коняшку» поведу, – зажигаясь трудовым огоньком, Орлов метнулся под руль «Белоруса». – Где наша не пропадала: руль, мотор, скорость, канава. Руль – здесь, сцепление – здесь, скорость и газ – тоже. Включаем. Поехали.