– Не пойму я их. Зачем они воробьев сначала убивали, а потом во Франции начали закупать? Их народ, как и наш, трудолюбивый, ссориться бы не надо. А что, там, на Даманском полуострове, получилось?

– А то и получилось, что нарушения границы мы не допустим.

– Скажи-ка, а Мао Цзе-Дун около вас по Амуру не проплывал?

– Да, москвичи дотошный народ. Неужели вам телевизора и газет не хватает?

– Вроде хватает, только каждый день одно и то же, а ты человек со свежими новостями. К тому же голову только и воротишь или к холодильнику, или к телевизору.

Орлов некоторое время отшучивался общими фразами, а потом, чтобы сохранить хорошее настроение и поразвлекать дядюшку, достал объяснительную записку рядового Серпокрылова, изъятую перед отъездом у сержанта. В который раз он перечитывал это наивное мальчишеское объяснение. Полуграмотное, но понятное и близкое до мелочей.

«Я, рядовой Серпокрылов B. C., находясь в карауле, в два часа ночи вышел на пост. Позвонил с первой точки и пошёл на первый круг. От первой точки до второй на столбах нет лампочек. Все перегорели. Темнота. Плохо было видно дорогу, но ничего не поделаешь – служба есть служба. На первом круге ничего заметного, никаких звуков. На втором круге был слышен свист. Свистели птицы и слышались странные звуки. Думалось мне обо всём, что в голову придёт. Иногда дом вспоминал. Думалось о том, когда отслужу в армии, как жизнь продолжать. Думалось, как действовать, когда появится преступник.

И вот тут подходит время звонить со второй точки, а я пришёл на минуты четыре раньше.

В третьем часу ночи меня потянуло на сон, и на некоторое время я заснул на ходу, а в это время шедший сзади меня рядовой Цонев разбудил меня. И я поспешил к третьей точке, но опоздал на двадцать минут. Тут прибежал начальник караула ефрейтор Лазарев выяснить в чём дело, и пошли дальше с караульными проверять посты. А мы с рядовым Цоневым остались одни.

Цонев стал мне рассказывать, как любит свою родину. Он мне приводил пример: если удобрить землю чернозёмом, то на ней можно вырастить такие леса, что всем другим странам будет завидно; и ещё говорил он мне, что если какой-нибудь враг посягнёт на нашу Советскую Родину, то я не пожалею ни жизни, ни крови ради счастья на земле. Он бил себя в грудь кулаками и говорил, что пусть тогда его накажут друзья, и мне стало стыдно, но я не падал духом. Все, что он говорил, запоминал. И я хочу быть таким, как рядовой Цонев. Да, ещё я хотел пить. У меня устали ноги, так как сапоги велики, и я надеюсь в будущем сам выбирать сапоги поменьше и повышу свою боевую выучку. От усталости решил переобуть сапоги около четвёртой точки. Я сел и быстро переобулся, встал и забыл отряхнуться.

Когда пришёл в караул, младший сержант Логинов заметил на мне пыль, и я признался, что сидел. Я даю слово, что больше сидеть не буду и что такое не повторится, и даю слово служить до дембеля без замечаний. Если же я нарушу моё обещание, то пусть меня постигнет суровая кара моего народа».

– Эх, и всыпать бы этому Серпокрылову пряжкой по одному месту, как в старые времена.

– Всыпать можно, только пересыпать не нужно. Для тебя это случай, а для меня живой человек со своими фибрами души.

– С этими фибрами кого в атаку, а кого в кусты понесёт.

– А по-моему, Серпокрылов готов совершить подвиг, а это уже настоящий солдат.

– Однако пряжкой ему не помешало бы.

– Ты что, хомуты продаёшь? Пряжка ему понравилась!

– Да не пряжка мне нравится, а чтобы место одно саднило у человека.

Разговор потянулся дальше: прошёлся от Дальнего Востока до Смоленского края вдоль и поперёк, пробороздил тех и других и мирно закончился на просмотре передачи «Московские новости». Телевизионный стабилизатор напряжения издавал, словно домашняя кошка, монотонное хрипловатое урчание, располагавшее утомлённое тело к счастливому, спокойному сну.

На следующий день Орлов спустился в метро и поехал по выбранному маршруту.

«Уважаемые пассажиры, стойте справа, проходите слева, не ставьте вещи на поручни эскалатора. Товарищи пассажиры, соблюдайте правила пользования движущейся лестницей. Прошу вас, ради бога», – произнесла в динамик женщина, дежурившая на эскалаторе.

«И эта, наверное, из деревни», – подумал Орлов и увидел на лицах едущих рядом людей улыбки.

В полдень Орлов уже прохаживался возле памятника полководцу Кутузову. Поток экскурсантов из разных республик и зарубежных гостей нарастал.

«В военном искусстве тоже есть много прекрасного», – думал Орлов, проникаясь уважением к своей профессии. Историческая слава и героизм народа были сутью его сегодняшних размышлений. Экскурсовод постоянно подчеркивал то же самое. Ещё на подступах к панораме «Бородинская битва» лейтенанта Орлова взволновали работы живописца Рубо. Особенно его картина «Живой мост».

В сумятице военного боя солдаты в порыве отваги самоотверженно выложили путь через овраг для прохода артиллерии на исходную позицию. Копыта лошадей и колёса упирались в живые тела обречённых на смерть людей. Не было ни одного равнодушного на картине и в зале к боли и мукам войны.

«Почему именно так?» – «Что их заставило?» – «В каком народе могло случиться такое? В каком человеке, не щадившем живота своего за общее дело». – «А может, это выдумка художника?» – «Едва ли». – «В последней войне солдаты тоже держали мосты под смертельным огнём противника. Как это у Михаила Матусовского: «…Кто ради правого дела сердце отдать был готов. Кто под машины ложился вместо понтонных мостов». – «Ничего, Серпокрылов, мы тоже не лыком шиты», – храбрился Виктор Орлов.

Панорама Бородинского боя была тоже прекрасно исполнена, но теперь Виктора поразило совсем другое. Художник Рубо делал её два года, а реставрировали картину двенадцать лет. Восстанавливать всегда труднее: и руки другие, и труд кропотливее. Виктор долго ещё ходил по залам музея, проникнутый патриотическим духом и уверенный в правильности выбора армейской карьеры.

В этот день заканчивалось пребывание Орлова в Москве. Вечером он позвонил Лёшке Зайцеву и пригласил его на концерт в Кремлевский дворец съездов. Тот приехал. Они вместе ходили по Александровскому саду и по территории Кремля.

– Я Москву третий раз штурмую. Когда дембельнулся, так сюда и рванулся, – Лёшка Зайцев заправски вихнулся плечами и тихо повёл рассказ. – Ох и хлебнул же я здесь общежитской свободы, когда пошёл нарасхват по свадьбам и дням рождения на баяне песни играть! В два месяца весь лимит исчерпал. Отчислили с завода за прогулы. В деревне одумался немного, выучился на шофёра – и снова в Москву. Только решил так: пусть она в одну сторону крутит, а я – в другую. Правда, нервишки нужны стальные, чтобы не заводиться с пол-оборота. Однако колёса на асфальте – не дерево на земле. Катался, катался, но не прижился. В деревню второй раз ехать – тоже последнее дело, вроде как на перевозе: туда и обратно, туда и обратно. И что ты думаешь? Вернулся. Работал, как зверь, с утра до ночи, всё ближе к школе подруливал, а в ней даже первоклашек не хватает. Вот и поехал в третий раз в Москву за невестой. Только таких, расчётливых и удалых, здесь до Китайской стены шеренгой не переставишь. Пришлось развернуть всю свою конкурентную способность. Ничего, приглянулась одна приезжая. Теперь, как видишь, по одному маршруту работаю.

– Значит, с балеринами Большого театра не получилось, – усмехнулся Виктор.

– Сам знаешь, песни петь – ноги кривые, плясать – голос не даёт, – Лёшка шуткой обошёл лёгкое подтрунивание друга. – Бабушке моей по сей день огромное спасибо, царство ей небесное. Своими двумя тысячами рублей на ноги меня поставила. Столько она в них труда и смысла вложила – на всю жизнь уроком останется. Мудро она всё понимала, для свадьбы готовила. Пока могилку хорошую ей не сделаю, тратить не буду.

В шесть часов они поднялись в буфет, пили «Московское» пиво, закусывали бутербродами с чёрной и красной икрой. Попробовали жюльена, крюшона. И, посмотрев выступление ансамбля «Берёзка», Зайцев проводил лейтенанта Орлова, одетого снова в военную форму, на Белорусский вокзал. Ночным поездом тот отбыл в родную деревню.