Всё в лесу как и у людей, места под солнцем каждому хватит. В тайнах судьбы человека, в чудных творениях леса, недосягаемо далеко, осязаемо сильно ощущается присутствие Вседержителя. В потрясениях, снах и видениях человеческих, в лесных буреломах, гниющих завалах, тлении листвы как бы с другой стороны подтверждается и предполагается наличие Всемогущего. В загадках и отгадках, в силе знания, провидениях человеческих, в восприятии солнечной энергетики деревьями и растениями незримо теснится душа благодатного Всеясвета и его многогранные лики – Световида, Светояра, Светобора.

Покинув лес, человек теряет сокровенную часть души и не видит недосягаемое сознанием Боготворение. А вот придёшь в лес, отыщешь берёзку, прижмёшься к стволу раздражённым, измученным телом, с опущенными руками и ногами тяжёлыми, и вдруг по таинственному врачеванию прирастают к тебе мощные корни и ветки крылатые, доброе прошлое и светлое будущее в тебе обживаются, щедрое солнце и земля плодородная тебе помогают. Они тебя пожалели, поделились живительной силой, ты любим и ты любишь. Что ещё нужно человеку в его короткий, визуально обозначенный век?

Опять же грибы в лесу растут, это особая, знаковая, благодать. В таком привлекательном многообразии они явлены для очарования человеческого! Попробуй устоять, не влюбиться, – не получится. Влюбиться – это всё равно, что солнышко внутри зажечь. Около сердца оно большое, тёплое и ласковое. Любишь сильнее – весь даже светишься, каждая клеточка тела земного, будто звёзды на небе горят.

Солнце – бог света, любовь – внутренний свет души. В лесу нужен солнечный свет, а людям – духовный. Будто есть внутри нас богиня Светлынь и бог Ясмень – предвечные, бескрайние и бесконечные.

Долго ходил я с ружьём на плече, любуясь августовской природой. Блуждал в свободном пространстве лесов и полей, среди некогда заселённых деревень, от которых остались одни пустыри да помнятся их названья.

Почувствовав тяжесть в ногах, присел около старой, одиноко стоящей берёзы. Могучей – в два обхвата, но одряхлевшей. Она старше меня по возрасту, но невозможно определить, насколько. Её ствол – весь в разрывах коры, густо покрытый разноцветным мхом – несёт с десяток толстых ветвей, образуя хитро сплетённую и широко разросшуюся структуру из деревьев в дереве.

Нижняя, обособленная и сильно отклонившаяся от ствола ветвь не выдержала сильного напора ветра и рухнула вниз, расщепив ствол и опрокинув вершину. До самого верха идут рогатины и рогатулины веток, под разными углами раздваиваясь и делясь бессчётно на веточки и листочки. На самом верху ствол берёзы заканчивается последним этажом деревьев-ветвей, их целая пятерня. Они белее и моложе, свободнее от мха и пятен чернения. Такая громадная, уцелевшая от беды берёза в нашей местности – большая редкость.

Осторожно, нащупав ложе между замшелых корней, улёгся возле ствола берёзы на пожухлой траве и осыпавшейся листве, положив руки под голову и закрыв глаза. Ветер шевелил листву и раскачивал ветки, как огромный корабельный парус.

Медленно, словно затонув, я погрузился в дрёму. Отяжелевшее от усталости и расслабленности тело расслаивалось и растворялось, всё глубже и глубже уходило в землю, как бы сливалось с ней. Шум ветра и шорох листвы несли старинный, былинно-гуслярный, в сон клонящий напев. Приподнятые на ветру пряди ветвей с жёлто-зелёной листвой под дуновением ветра шевелились по-разному, словно водоросли в воде. Тихо, тайком из-за ствола берёзы выглядывали засохшие, обломанные крючки и штырьки причудливых сучков. Самопроизвольно выводятся и внутренне произносятся знакомые пушкинские слова:

…Там леший бродит, русалка на ветвях сидит.

На мгновение открыл глаза и вдруг отчётливо увидел, что ствол дерева и повисшая на нём сложно организованная архитектура узловатых ветвей растут прямо из моего лба. Не с затылка, как у оленей-красавцев, а точно со лба. От самого центра лба мощным порывом, преодолевшим земное тяготение и движущимся вместе с тобою ввысь, исходит жизнетворящий остов берёзового дерева.

Раскинув руки, словно парящими крыльями, образовал пространственную растяжку: одну в направлении корней, другую в направлении кроны. Энергия солнца, рассеявшаяся под листвой, просыпалась пятнистым контрастом вниз и вошла, едва коснувшись одежды, прямо в меня.

Я почувствовал, что через меня идёт бодрящий, переменно текущий разряд-подзаряд, жизненный импульс благотворной природы. Зигзагообразные повороты и развороты ветвей, прямые, закрученные в спираль, загадочно пересечённые, как линии на ладони руки, подсказывают длительное и сложное приспособление старой березы к её природной среде.

И вот потянулись мысли: «Кто я? Откуда родом? Что впереди?» Образ дерева-исполина повернул мысли к судьбам людским. Они, как листочки с дерева, получившие временный пропуск на единственный короткий период в бесконечно длящейся жизни, происходят от одного долгожителя и основателя – древа-ствола. Слышишь: гудят натянутые струны нервов-волокон. Видишь: едва различимы внутренние кольца-годы. Я тоже лист могучего древа жизни, размещаюсь в развесистой, периодически опадающей и восстанавливающейся кроне ствола. Отпасть, облететь – это только мне прекратить поддержку ствола. Ствол надёжен и крепок, он сам даже в тяжёлую зимнюю стужу устоит и, дождавшись прихода весны, выпустит обновлённую молодую листву, не хуже прошлогодней.

Долго лежал я под влиянием зрительного восприятия и ощущения дерева, растущего прямо со лба. Сколько аналогий и параллелей при этом всплывало, теперь и не счесть! Поднялся я уже исцелённым. Усталость исчезла, и ноги бойко пошли по неудобьям дикой природы. Только шёл я не совсем одиноко, не без имени и родства, не без конца и начала, не из ниоткуда и в никуда. Я отчётливо ощущал светившуюся во мне попытку угадать смысл жизни в самом себе и в окружающем мире. Лёгкое, нетелесное воплощение далеко уходящей радости от предчувствия возможности обладания волшебным ключом постижения истины, открытия универсального кода земной жизни наполняло меня. Словно волшебный, подсвечивающийся изнутри воздушный шар, едва касающийся земли, я парил в бесконечном пространстве неба, деревьев, лесов и полей.

Теперь уже вдалеке, великолепным иерархическим силуэтом, как эталон сложности жизни и неистощимости размышлений, как книга разгадки загадочного человеческого бытия, возвышалась раскидистая, раскачивающаяся на ветру, уходившая в горизонт неба задумчивая и могучая старая берёза.

Опять я в деревне. Прошли годы, когда легко отдыхалось под старой берёзой. Родители всё теснее жмутся друг к другу, холодеет душа их перед величием неизбежного, ещё сильнее сближаются забывчивостью и заботами, упорно собирают весной берёзовый сок и всё лето пьют прекрасный напиток.

Опять выхожу из дома и иду по случайному маршруту, поворачивая на все четыре стороны. Иду без ружья. Не хочу убивать братьев наших меньших. Они, как дети, не понимают нашей суровости.

Только отойдёшь от дома, и обязательно встретишь то косулю, катапультирующуюся вверх от испуга, то тетерева, разрывающего воздух спасительными крылами, то кабана, рыскающего по полям раскачивающейся походкой, и даже медведя. Крутой городской охотник-любитель может купить лицензию на его отстрел. Говорят, что в этом году их было сделано два.

Но ещё чаще можно встретить оставленные деревни: заброшенные дома, одичавшие сады, одиноко стоящие высохшие деревья со сломанным скелетом ветвей, едва приметные пустоши – крапивой заросшие зоны человеческого местожительства. Весь этот исчезающий деревянный деревенский мир намного больше сегодняшнего жилого фонда.

Мать по православному обычаю готовит одежду для похорон, отец-коммунист не делает подобного, но тоже задумывается. У меня нет трагического предчувствия неотвратимости жизни, но и родители не знают как и когда произойдёт их упокоение. Мои дедушка и бабушка по матери обрели вечный покой на кладбище в деревне Шаниха, родители отца, две сестрички и два братика военного и послевоенного периода – на кладбище в Днепровском.