Перекличка. Все, кто записался, в строю. Военрук вынес две винтовки с просверленными стволами, но со штыком, пять противогазов, несколько учебных гранат. Объявил, что всё формирование будет размещаться в клубе.

Утром повзводно, кто в чём, уходили на работу, одни на строительство дороги Осташово – Волоколамск, другие на полевой аэродром. Лётчики добрые. Всё показывают, даже разрешают заглянуть в кабину самолёта.

Часто бывает тревога, прочёсываем лес с голыми руками, ищем диверсантов. Кормят отлично, работают полевые кухни. Спим на соломе, в клубе.

Так продолжалось недели три. Война подходила всё ближе, сводки радио неутешительные, чаще стала слышна воздушная тревога. Нас отпускают на три дня домой, попрощаться.

Дома как дома. Всё о войне позабылось, пошли с братом на пятачок – место встречи молодёжи. Первый раз осмелился проводить девушку. Делаю это неуклюже, а главное, стесняюсь своей одежды: спортивные потёртые тапочки, штаны с заплаткой на правом колене, рубашка из простого ситца в полоску, рукава засучены.

О чём говорили? Я больше молчал. Она спрашивала о назначении, подробно просила рассказать о гражданской специальности. Я рассказывал, как я хотел работать, моя специальность – политпросветчик-избач.

«Я построю библиотеку и радиоузел. Буду сам вещать людям новости. Буду писать для них стихи и рассказы и читать по радио. Организую оркестр. Люди будут отдыхать в доме культуры, играть в игры, смотреть кино, спектакли, концерты».

Стало совсем светло. Девушка скрылась за калиткой, и я пошёл к себе в сарай, на сеновал.

Около двенадцати часов дня разбудила мать: «Снеси сдай ружьё». Ружьё сдал участковому милиционеру, но мне его было жалко. Ведь за эту одностволку поймано и сдано двести кротов и пятьсот килограммов корья ивы. Нас в семье было восемь детей, ели кто когда, в основном хлеб и молоко. По дороге на рыбалку низко пролетел самолёт с крестами на крыльях. Я пожалел, что нет ружья. По дороге с речки заметил девушку, которую провожал. Свернул в сторону, чтобы не встретиться с ней, был босиком, штаны и рубашка порваны, к тому же мокрый. Поймал несколько налимов.

Вечером пришла молодая женщина и сказала: «Тебе повезло. Тебе двадцать лет. Завтра к девяти часам утра в военкомат». До военкомата пятнадцать километров, пешком через лес.

Я закурил и снова направился на пятачок – место встреч молодёжи в старинном парке. Соловьиные трели уже умолкли, но иволги над прудом продолжали свою перекличку. Стали подходить девчата. Я увидел свою знакомую, что провожал вчера. Подойти не осмелился.

Немного погодя она подошла сама: «Сторонишься? Меня не стесняйся. Скоро получишь одежду военную».

Мы отошли в сторону на скамеечку у пруда. Ничто не напоминало о том, что идёт война. Она внимательно изучала моё лицо. Я смотрел на неё изредка и видел только её добрые глаза. Они до сих пор в моей памяти. Её глаза выражали что-то очень важное, они как будто говорили, что ничего с каждым из нас не случится, хотя мы оба в опасности, но нас ждёт хорошее будущее.

Около двенадцати часов ночи до нас докатился рокот, засверкали вспышки. Бомбили Можайск. Вот она война, рядом. Я её вижу, но ещё не чувствую. Стихло. Уже глубокая ночь.

«Ступай, поспи хотя бы часок. Тебе рано вставать».

Мы расстались у её калитки. Она подала мне руку. Я взял и почувствовал, как внтури меня зажёгся огонь. Чуть задержал её руку в своей, глянул в глаза, отпустил, повернулся и, не чуя ног, ушёл на сеновал. Лёг, положив под голову руки, но не мог уснуть, хотя в голове было совсем пусто.

Чувствую, уже светло. Пора. Встал. Пошёл к пруду и умыл лицо. На траве обильная роса. Зашёл в дом. На полу блаженно спала вся малышня.

Вошёл на кухню. Поднял сковороду, закрывавшую чугун, в нём было варёное мясо. Достал полукилограммовый кусок и завернул его в полотенце. Вышел на улицу. Солнце ещё не взошло. Чуть постояв, пустился по дороге…

Все мысли по пути развеялись, впечатления остались позади. Я шёл, спешил к чему-то важному. Вот и Осташово. Плотина через Рузу. Военкомат.

Вокруг уже много народа. Ищу глазами знакомых, но никого не нахожу. Вошёл в комнату, где оформляют документы. Отдал документ об образовании. Оформив регистрацию, военный человек велел мне пройти в соседнюю комнату и ждать. В комнате много ребят, раздетых по пояс.

Среди них я увидел Мишку Обухова, большого друга по училищу, общежитию и совместным подработкам на пекарне, в лесу, на разборе поваленной колокольни. Я очень обрадовался, он тоже. Мишка был сильным парнем, а я мелочь и всегда пользовался его покровительством.

Я снял чёрный хлопчатобумажный свитер, майки не было, это роскошь. Оба по пояс голые. Первым пошёл Мишка, я за ним. Врачи внимательно осматривали нас. Но вот всё готово. Годен к строевой.

Ждать пришлось недолго. Подъехала зелёного цвета «полуторка», и подали команду садиться. В кузов первым вскочил Мишка и, подав руку, дёрнул меня так, что я ногами не почувствовал опоры на подставленную лесенку.

Машину окружили люди. Они лезли на неё, не боясь ничего, будто хотели ехать с нами или вообще вместо нас. Все стояли взволнованные.

Я не ожидал, что меня придёт кто-то провожать. Народ не отнимал от машины рук. Послышались рыдания и возгласы.

Я глянул в сторону здания военкомата и увидел стоящую на его фоне мать. Она видела меня, я поднял руку и стал махать ей. Она начала приседать, махая платком, и совсем опустилась на землю, безутешно рыдая. Я смотрел на неё до тех пор, пока машина не повернула за угол.

Да, мать всегда мать. Она спохватилась утром. Ей сказали, что я ухожу. А девушка, которую я провожал, разъяснила, куда пошёл. Она, бросив все дела, птицей летела, чтобы увидеть сына и, кто знает, может, в последний раз. Ведь война.

Я был готов сражаться и умиреть, а судьба оставила меня в живых, и я вернулся домой победителем.

Всеми проклятая, прозванная людьми костлявой, нелюбимая, отогнанная за пределы человеческого жития, в одиночестве и темноте, она, не́жить безбожная, собирала свои истощённые силы, готовя особо жестокий и дерзкий налёт.

Озлобленность на людей переполняла её бесформенно обвисшее требо с трясущимся скелетом. Она не умела, как нормальные люди, что-либо толковое делать, она могла только разрушать и губить. Как чёрное и белое, как смерть и жизнь, она была полной противоположностью людям. Больше всего её раздражала вторичность, зависимость от людей. Они живут, созидая, а ей, чтобы себя утверждать, надо разрушать.

И думала не́жить: «Люди забывают обо мне, а я о них помню всегда. Их всё больше и больше, а я бесконечно одна. Они могут спать, веселиться, а я не сплю никогда. Они могут жить и умирать, а я бесконечно мертва и жить по-людски мне совсем не дано».

Знала костлявая, что она сильнее людей, постоянно это подчёркивала, обдумывала каждое своё появление. С каждым разом озлобленность на людей только крепла. Знала она все их слабые места, знала о них больше, чем они о себе. Смеялась над людьми за их беззащитность: как ни истязай своими разрушениями, они остаются податливыми и доступными для неё. Долго готовилась, мымра, выждала и выдвинулась поживиться в самый радостный праздничный день.

Тихой, невидимой тенью пролетела она над огромным задымлённым городом, хищно радуясь на большое скопление людей. Легко скользнула в узкий подъезд многоэтажного дома, огромным нутром почуяв вкусный запах жилья, облюбовала площадку, проникла в квартиру и увидела маленькую девочку, игравшую на полу.

Почувствовав чьё-то злое присутствие, девочка насторожилась, поднялась с пола, вспомнила маму и побежала на кухню. Побежала, но зацепилась за стул и упала на неожиданно раскрывшиеся в её руках ножницы. Упала и повредила глаза. Мать в ужасе метнулась из кухни, обняла бедную девочку, прижала к груди и выбежала к соседке, которая, услышав крик, открыла дверь и оцепенела в растерянности. Её малыш остался в ванночке, он потянулся за игрушкой, поскользнулся на гладком донышке, упал и в несколько секунд захлебнулся.