…Псков немцы взяли сходу. Открыв люки перегретых танков, высовывались в чёрных мундирах опьянённые успехом солдаты и дико гоготали, указывая пальцами на Ленинград.

Комендантская служба установила свои порядки. Шлагбаумы, пропуски и посты.

Люди уходили в леса. Бермичева Наташа стала связисткой. Вместе с матерью вернулась она в свою деревеньку, расположенную недалеко от города, так и не успев понять, куда им бежать от немцев. Дом, сад и даже единственная коза Строчка, застрявшая в окошке хлева в порыве безумного животного страха, уцелели после бомбёжки.

Новоявленный комендант города требовал от населения продуктов питания. Козу Строчку, однако, немцы оставили. У коменданта было что-то неладно с желудком, и каждый день адъютант ездил в деревню за козьим парным молоком.

Козу доила Наташкина мать, а немец сидел в это время и ждал, пытаясь высказаться по-русски.

– Я не люблю война. Война – это плохо.

Циркая молоко в кастрюлю, женщина мысленно проклинала и гнала прочь всё сатанинское фашистское отродье вместе с учтивым немцем.

– У нас много хороших людей.

«Что же это за люди, если других уничтожить собрались?» – злилась Елена Фёдоровна. Так звали Наташкину мать.

– Гитлер во всём виноват. Мы не хотим война.

«Вот сейчас возьму и трахну поленом по твоей голове», – думала, негодуя, Елена Фёдоровна.

Однажды мать заболела, и Наташа, повязавшись грубым платком, в старой кофте и латаной юбке, вышла сама доить Строчку.

С немцем она не хотела разговаривать да и не стала бы никогда, если бы не поручение из партизанского отряда.

Немец скоро освоил русскую речь и даже пытался сам подоить Строчку. Наташа свыклась со своей ролью и вскоре принимала от немца Шульца подарки.

Почему-то так случилось, что Шульц первым начал рассказывать сведения, полезные для отряда, и здорово помогал Наташе в её напряжённой работе. Наверное, они полюбили друг друга. Так продолжалось весь период оккупации.

И лишь когда ответная волна яростного наступления наших войск опрокинула немецкую армаду и погнала её, как стадо перепуганных баранов назад, пришло время им расставаться.

– Я знаю, война скоро кончится, я вернусь за тобой, – лопотал взволнованно Шульц.

– Ну что ты, что ты, разве это возможно? – твердила своё Наташа.

– Ты никуда не уезжай из этого дома, я тебя отыщу.

Исчезли прочь с нашей земли незванные гости, а у Наташи родился мальчик, такой же прекрасный, как все дети планеты. Кто знал Наташу в отряде, тот относился с сочувствием, но были люди и с чёрным взглядом, наполненным злобой и пренебрежением.

Но не покинула Наташа своей земли, на которой похоронила мать, на которой рос её мальчик. Строился разрушенный бомбами город, а Наташа по-прежнему жила в маленьком домике. Сын стал военным и уехал служить на Север.

Наташа осталась одна. Но она верила в счастлтвую свою судьбу. Душа ее была сдавлена тяжёлой ношей ожидания…

Она часто стала болеть. Не выдержало сердце глубоко вошедшей, в самое подсознание, боли. Наступил момент, когда организм перестал сопротивляться…

Расскачиваясь в автобусе «Интурист», Шульц с трудом узнавал прежний город. Округ Гера, в котором он жил, стал побратимом города Пскова.

Выйдя из автобуса, он испытал чувство испуга, вины перед идущими мирно людьми. Он смотрел на новые дома, на купола отреставрированных церквей… Некоторые здания казались ему знакомыми.

Он попросил проводницу помочь отыскать деревянный домик на окраине города.

Он увидел его недалеко от пятиэтажного кирпичного дома.

Нет, теперь он совсем не спешил, вглядываясь в каждую деталь совершенно чуждых его быту вещей. Он отчётливее и отчётливее вспоминал единственное светлое время за весь период гнусной войны.

Металлическим звуком тисков щелкнуло сердце, когда на дверях он увидел замок, похожий на чёрный паук фашистской свастики.

В горисполкоме ему сказали, что Наташа до самого последнего момента не покидала дом и что её с трудом удалось переселить в городскую квартиру.

Но и там не было Наташи. Соседи объяснили, что она в больнице в плохом состоянии.

Войдя в палату, Шульц сразу узнал её, постаревшую и поникшую. Обнажив седую голову, растроганный до дрожи в голосе, он стал перед ней на колени и хриплым, сдавленным голосом сказал:

– Прости меня, что я не мог раньше к тебе приехать!

Наташа потянулась к нему худыми руками.

Шульц целовал их и плакал. Плакала Наташа, плакала проводница и медицинские сёстры.

– Я за тобою приехал, Наташа. Поедем ко мне.

Шульц с тревогой смотрел в её ожившие вдруг глаза.

– С сыном нам нужно посоветоваться, он в Ленинграде живёт.

Медленно отпускала её давняя боль. В окне больницы появилось ласковое, нежно-золотое солнце. Наташе почему-то поверилось, что она скоро выздоровеет. Она ещё не решилась, но всё же думала, как и зачем поедет в страну, из которой было принесено столько несчастья. Она сомневалась, что сможет его простить и полюбить.

…И вот только когда монотонно застучали колёса вагонов по железной дороге на запад, она поняла, что испытать ей придётся всё до конца, придётся взвесить и то, и другое…

– Вот такая история, – Алексей Петрович закончил последний сюжет на военную тему. – Война и судьба человека в ней непредсказуемы. Не угадаешь, что потеряешь, а что найдёшь. Война – рулетка, а жизнь – копейка. Войну мы выиграли у немца, мы их пересилили, перемогли, перебороли, преодолели. Человек покорен судьбе, а единый и сильный народ её изменяет сам.

– Теперь войны нет, воевать не с кем, – с обидой даже заметил Витька Смирнов, четвёртый наш собеседник.

– Война и в мирное время продолжается, только на своих территориях. Вот одолеете бандитский бизнес, повернёте его к человеку лицом, вот и ваша победа. – Алексей Петрович говорит уверенно, хотя сам давно снял военную шинель, а награды разместил на пиджаке, который одевает по праздникам и торжествам.

– Какая ж это война, когда линии фронта нет, враг не опознаваем, а вместо оружия деньги? – возражает Витька Смирнов и стесняется, что не преуспел ещё в бизнесе.

– Самый страшный враг – внутренний. Эксплуатация одних и нажива других людей остаются. Бой с бюрократией – вечный бой, – Алексей Петрович это говорит, как верный своей партии коммунист.

– И вечный бой, покой нам только снится, – соглашается Витька Смирнов.

– Вот то-то и оно-то, что человек ещё дремлет, а враг не спит.

Алексей Петрович заканчивает разговор, как бы оставляя правду за собой. Он собирается уходить, чтобы снова прийти и продолжить беседу.

– Жажда грабежа и поиск лучшей доли приводят к прямой военной угрозе, – Алексей Петрович торжественно закончил беседу и, бесспорно, выглядел победителем.

Ребята больше не возражали, кто соглашался, а кто задумчиво почёсывал затылок. Витька Смирнов был равнодушен, ему от службы в армии полагалась отсрочка.

Алексей Петрович сегодня не стал ничего рассказывать, он принёс собственноручно написанные воспоминания о войне. Несколько листков текста с не очень разборчивым подчерком. Какое-то внутреннее предчувствие, что я могу быть писателем, побудило его вручить эти записи мне. И я их почему-то принял. Прошло с той поры, пожалуй, лет пятнадцать. Алексея Петровича уже нет, но листочки его остались. Я бережно их развернул и перечитал…

1941 год, война. Немцы напали. Година настоящих испытаний для человека. Взрослые встревожены, молодёжь серьёзнеет на глазах. Вот и мы, только что окончившие училище, расстаёмся с мечтой о назначении на работу, но заражаемся новой мечтой – побеждать в бою.

Объявлено о формировании. Военрук окружён ребятами, он записывает на войну.

Девушки, кучечкой в стороне, спрашивают: «Записался?». Кто кивает головой, многие отвечают: «А как же!».

Часов около десяти построились.