– Ешьте, я не хочу.

Он взял с окна книгу, открыл и усердно начал читать. Запах вкусной пищи быстро распространился по комнате, дошёл он и до Вовкиного носа, приятно пощекотал его, напомнил о пустоте в желудке и стал разделяться на другие чудеса. Ароматный хлеб и привкус чеснока – оба вырисовывали образ бутерброда. Обида незаметно желчью разлилась в желудке, он заворочался на раскладушке, потерял строчки текста.

«Нет, вот если Борька пригласит, это будет значить, что он знает, почему я сердит, тогда можно не отказаться».

Ему хотелось простить, помириться, однако гордость вновь вспыхнула в нём. Он попытался отвлечься, продолжая читать, но эти аппетитные хрустящие звуки донимали его.

«Может, я тоже не прав, их ведь трое и все отвернулись от меня, значит, они правы, а всё это из-за моего паршивого настроения. Наверное, незачем было обижаться на Кольку, сердиться на Сашку и гневаться на Борьку».

– Вовка, ты есть будешь или нет? – его звали вторично.

Вовка отказался от приглашения и предпочёл гордое одиночество: стойкость и принципиальность для него были важней.

Я был рядом и оказался невольным свидетелем этого случая. Я ждал, что дружба снова потечёт тёплым, неистощимо щедрым ручьём, и ошибся. Всё было намного взрослей.

В конце рабочего дня, поскрипывая протезом, к нам обязательно заходит Алексей Петрович. Неймётся ветерану войны в майские дни от фронтовых переживаний, хочется пересказать многое молодым.

– Если бы разрешали тогда дневники вести, то и вам бы понятнее было, и мне легко вспоминать.

Он медленно усаживается на стул с подлокотниками, и мы с интересом начинаем слушать.

– Я знаю: вам про любовь интересно, а ведь и у меня раздумья о ней.

Впрочем, если совсем точнее, то это случилось так. Алексей Петрович утвердительно стукнул рукой по столу и начал рассказ:

…Молодого солдата Костю Иванова взяли в плен под Смоленском в 1941 году. Всё меньше и меньше он надеялся выжить в фашистском концлагере.

Чёрные светофоры его ввалившихся глаз были едва наполнены признаками жизни. Однажды его вытолкнули из шеренги и, ударив автоматом в плечо, подвели к офицеру.

– Ты есть короший деревенский мюжик, а на мой ферма отличный коровий навоз. Будешь работать, как у себя дома.

Раскачиваясь из стороны в сторону в кузове автомашины, Костя понял, что у него нет другого выхода.

Привычно потянулись его исхудалые руки к труду…

Поигрывая изящной тростью, немец-хозяин подбадривал:

– Рус, корошо. Так, так, рус, корошо.

И Костя всё крепче и уверенней впрягался в известное крестьянское дело: чистил хлев, копал землю, таскал всякие грузы.

– Ваз махен? Что мне делать? – только эти немецкие слова позволял ему произносить псевдоариец. «Выживу, обязательно выживу», – проникал в глубину сознания беспомощного, пленённого солдата голос сильного, уверенного человека.

Барон фон Шнёте разрешил кормить пленного три раза в сутки.

– Будешь корошо кюшайть, будеш гут арбайтен-работа.

Костя не возражал.

«Держаться, хоть за воздух буду держаться!» – говорил он и видел перед собой мать, провожающую его на фронт, падающую на землю от безутешного горя, с вытянутыми вперёд руками… Сколько раз он терял надежду на своё возвращение, и столько же снова её находил…

У барона фон Шнёте была белокурая дочь. И вскоре после того, как просветлело на свежем воздухе молодое лицо солдата, вспыхнул на щеках у неё жгучий румянец любви.

Немец всё понял и предусмотрительно отправил её в другое поместье, а пленного стерилизовали особым хирургическим способом.

Оставшиеся до победы два года Костя угрюмо работал в саду и на пасеке, а спустя ещё небольшой лагерный срок в три года, когда полностью снял вину перед своим народом за сдачу в плен, вернулся в фуфайке, коротко стриженный и с вещмешком в родную деревню.

Её немцы сожгли, мать похоронена. На опустевшем месте, около чистой берёзовой рощи, построил дом, вырастил сад и развёл пчёл…

Алексей Петрович замолчал, а потом снова продолжил.

– Теперь самый лучший мёд у Кости-пчеловода.

– А как насчёт этого самого?.. – поспешил неугомонный Игорь Скворцов.

– Медку чтоб достать? – держит паузу Алексей Петрович.

Игорёк заёрзал, словно от холода.

– Да, нет! Ну, это… Вы сами знаете, о чём…

– Взял он себе в дом молодую вдову, – продолжил Алексей Петрович, – и честно ей всё рассказал о себе.

– Ну, а дальше-то что? – любопытствовал Игорёк.

– А потом родилась у него дочка, и назвали её Марийкой, как его мать.

Алексей Петрович опять замолчал и смотрел красиво куда-то вдаль.

– Только кто-то дознался и сообщил Косте, что в этом деле был примечен деревенский пастух. Тут Костя посуровел, напрягся и прямо ответил: «Как бы там ни было, а на нашей земле немцем не вырастешь. А что касается меня, так я и другую дочку, если всё по-умному делать, смогу воспитать».

– Так что же там было? – не унимался Игорёк.

Алексей Петрович уже завершал рассказ.

– Точно сказать не могу, но народ поговаривал, что суровой ниткой они ему перевязали канал; знали врачи, что делали.

Всем показалось, что Алексей Петрович высказался до конца, забеспокоились, что он не будет больше задерживать их внимание.

– Не всё я вам о войне рассказал, как-нибудь снова зайду.

Вся слушавшая молодёжь встала по стройке смирно.

Алексей Петрович молча, но торжественно, скрипя протезом, вышел из комнаты.

Воспоминания о войне переполняли его. С той поры прошло пятьдесят лет, хотелось ещё многое рассказать, а жить оставалось не так и много.

Для Алексея Петровича война – до сих пор не окончившийся урок.

– Этот букварь поучительный. Нам выпало его открывать, а читать многим придётся.

Никто из ребят не собирается возражать. Приятно изучать новую книгу, но ещё притягательней слушать полюбившегося тебе человека.

…Фронт 1943 года. Зима в Карелии. Солдаты в окопах. Задача ясна – наступать.

Сержант Добин, призванный из Сибири, кивая в сторону немцев, откуда сорвался быстро угасший звук, озлобленно говорит:

– Слышишь, у фрицев песок из штанов сыпется.

Его напарник, молодой солдат, лицом похожий на школьника, потянулся к перископу стереотрубы.

– Опять девку к немцу ведут, – звучит его оскорблённо-обиженный голос.

Кончик папиросы, зажатой в губах, медленно опускается.

– С противотанкового ружья, может, ему влупить?

– Темно, за бабу, подлюга, прячется.

Наутро, чуть свет, женщину-пленницу отправляют опять в лагерь для пленных.

Добин ругается и смачно плюётся. Его напарник, словно боёк в затворе, вытянулся и замер в яростном напряжении. Стрелять в неё никто не решается. Ночью фашисты трусливо светят ракетами, днём шьют пулями снайпера.

– Стерва, совсем обнаглел! – топорща конец папиросы вверх, жалуется молодой солдат прибывшему на наблюдательный пункт казаху Асынбаю, который всегда один выполнял задание и потому был прозван «одиноким» бойцом.

Асынбай внимательно осмотрел оборону противника. Сближение не больше ста метров.

– Заедрёная заноза мать, каждый день молодуху повадился приводить, – Добин показывает в сторону дзота, замаскированного верхушкой кустарника.

Асынбай угрюмо молчит. Второй день он упрямо смотрит в трубу перископа. По всей линии Медвежьегорского направления хлопает перестрелка.

Вышедший из леса безрогий лось, проваливаясь по грудь в глубоком снегу, ломанулся вдоль линии обороны, зацепил несколько мин, взорвавшихся позади, и повернул в сторону. В солдатских окопах прокатился смех.

– Не стреляй, Добин, видишь, как ему повезло.

Добин и сам не хотел стрелять, но по-привычке ответил:

– Ты лучше германцу об этом скажи.