Деревья, избы, лошадь на мосту,
Цветущий луг – везде о них тоскую.
И, разлюбив вот эту красоту,
Я не создам, наверное, другую.
Василий как бы извне увидел себя. «Вот это настоящий друг! Будто душа в душу. Это не руку с улыбкой пожать. Это как бы мысли другого читать. Это как ключ зажигания, а может – понимания нашего жития на собственной земле».
Россия, Русь! Храни себя, храни!
«Какое же это чудо! Читать глазами огромную картину родной природы, сливаться и единиться с ней! Видеть этот бесконечно длинный сериал земной жизни, где прошлое и будущее в одном измерении!» – Василий чувствовал, что с ним что-то происходит: будто из простого водителя автомобиля превращается он в человека, которому доступно и собственное земное, и возвышенное людское. Прекрасно, свежо и душисто стоял возле дома июньский цветочный луг. Безоблачный горизонт обозначил кольцом родное пространство.
«Вот так бы взять и проложить по горизонту дорогу», – подумал Василий и осмотрелся вокруг.
Ничто не мешало взору, не пересекало его ничем, не было ни пустот, ни излишеств. Всё, что вылепилось когда-то природой – холмы, пригорки, зигзаги реки, не потерявшие ниву поля, – всё это казалось естественным продолжением собственных плеч и распростёртых рук с распрямлёнными пальцами, с разлетевшимися вихрами волос от оставшейся шевелюры. И представилось вдруг Василию, что это не холм-богатырь, где он стоит и вдыхает насыщенный запахами воздух, а он сам – исполин, улёгшийся между буграми, погрузившийся в них, накрытый лесами и движущимися вверху облаками.
«Вот оно, родное!» – вырвался внутренний голос Василия комом нежных, теснившихся слов, будто выпустил птиц из раскрывшихся рук, чтобы парить им над речными зеркальными бликами тихо и плавно плывущих вод.
«Вот она, моя кольцевая дорога», – прошептал Василий, разворачиваясь, взглядом очерчивая вдалеке кромку слившихся вместе с землёй необъятных чистых небес.
«Когда только выстроиться-то успела? Чудеса, да и только!»
К вечеру, на закате солнца, появилась двойная радуга, перемкнувшая всю окрестность горизонта от края до края разноцветной дугой. Василий взял новенький фотоаппарат, подошёл к реке и сделал несколько снимков красочного природного явления.
Радуга долго не исчезала, светилась ярко. Василий стоял как заворожённый. То, что он теперь видел – этот замкнутый профиль горизонта, высоченную радугу, мост с серебристым асфальтом дороги, зеркальное русло реки Днепр, движение облаков, было настоящим ведическим знаком природы.
Горизонт образовывал круг, в котором крестом пересеклись дорога и русло реки. Движущиеся облака, уходящая грозовая туча и насыщенная пульсирующим цветом радуга как бы вращали вместе с Василием всё земное пространство, покрытое лугами и лесом. Василий не мог не подчиниться такому знамению.
«Никуда я отсюда не уеду! Здесь моя родина…».
Дорога в исток
Через Москву
«В деревню, наконец-то еду в деревню!» – думал лейтенант Орлов, вжимаясь в кресло пассажирского лайнера, распалившего турбины на взлётной полосе.
«Лечу! Лечу снова в деревню», – шептал он чуть позже, когда самолёт отмерял воздушные километры от ушедшей книзу земли.
Безмятежное время лейтенантского отпуска не имело границ, под распахнутым куполом небосвода торжественно и приятно оно двигалось в путь.
В кармане офицерского кителя лежали честно заработанные деньги, в багаже – дорожный фирменный чемодан с подарками для родителей. Таким блистательным, благополучным и оторванным от земли Орлов ощущал себя впервые.
Разрывая плен холодного воздуха, самолёт потянулся вдаль. Орлов смотрел через светофильтр на обратную, неземную, сторону иконописных облаков, и мысль уплывала от восточных суровых границ Дальнего Востока к родному Смоленскому краю, возвращалась назад и снова совершала повторный маршрут «Деревня – Москва – армия».
«Кривошипно-шатунный механизм предназначен для преобразования возвратно-поступательного движения поршня во вращательное движение коленчатого вала», – вот эта нехитрая фраза, произносимая отцом при воспоминаниях о былом колхозном труде на первых тракторах «Фордзонах» в основном и определила жизненный путь Виктора Орлова. Она ещё тогда, в детскую пору, глубоко вошла в его молодое сознанье, наглядно и просто приоткрывая суть самого замечательного слова – «преобразование».
Желание раскрыть загадочность смысла этого слова потянуло его потом учиться. В Москве, в институте инженеров сельскохозяйственного производства, в течение пяти лет постигал он самые сложные механические искусства, усиливающие чудодейственную жизненность запавшего в душу слова, способную воздействовать и изменять окружающий мир и человека, становиться главным ориентиром в жизни и особой чертой нашего времени.
А земляки шутили: «Поеду в Москву разгонять тоску». Виктор в ней и тоску разогнал, и полюбил её так же сильно, как родную деревню.
Улетая после окончания института служить в армию, запомнил Москву красивой, огромной, неисчерпаемой. Оттого после двухлетней разлуки пугали и радовали её непознаваемость, строгость и широта.
Направляя упругие крылья в объятья столицы, самолёт начал снижаться. Устремляясь сквозь облака на леса, луга, дома, на проспект посадочного полотна, Орлов влетал в город-герой Москву.
«В Москве ног не жалей, – вспомнил он мудрый совет деревенского деда Нефёда, втискиваясь в автобус. – Только, если раньше на толкучках базарных, то теперь и в транспорте, и в очередях».
И вот пошли сплошные потоки: людей и машин, товаров и вин, одежд и витрин, нужных и ненужных, восхищающих и раздражающих. Сила удивительного свойства видеть и замечать вокруг с особым вниманием то, что давно уже поселилось в тебе, даёт любому человеку уверенность Москву называть «своей», а потому, как каждому сердцу в ней найдется родной уголок, её величают «нашей».
На второй день пребывания в Москве, захваченный одним из потоков, Орлов оказался на Международной сельскохозяйственной выставке на Красной Пресне. Влившись в общую толкотню хаотично передвигающихся людей, Орлов затерялся в ней и не мог взять в расчёт, откуда такое количество посетителей и что их сюда привело.
Девятнадцать зарубежных стран представляли технику для села. Девятнадцать государственных флагов развевались на длинных державных штоках, символизирующих независимость и уважение к тем, кто приехал в нашу страну. На открытой площадке павильона была собрана самая мощная и производительная целинная техника.
«Понаделали всякого, даже лошадь поставить негде», – вспоминал Орлов настроение деда Нефёда.
«Тракторист без кабины – человек, завёрнутый в масляную тряпку и оставленный в открытом поле», – без восхищения говорил отец о работе на примитивных «Фордзонах».
Сегодняшние новые машины, сделанные по последнему слову техники, но несравнимые с ним по физической силе, радовали и восторгали своим совершенством.
Орлов подходил, любовно гладил металлические корпуса гигантов отечественной индустрии, уважительно хлопал по резиновым шинам трактора «Кировец» и с внутренне торжественным подъёмом шептал: «Мы вам докажем, голубчики капиталисты. Мы вам докажем – в воздухе, в море и на земле!»
Грудь Орлова расширялась, словно для орденов: «Наши тракторы будут пахать хлебную ниву, а не минное поле. Деревня армию не подведёт, а когда мы вместе – нам ничего не страшно».
Душу Орлова распирало.
«И тогда нам экипаж – семья, и тогда никто из нас не против хоть всю жизнь служить в военном флоте», – каблуками начищенных ботинок он отбил ритм песни и зашагал дальше, внутрь павильона.
Девятнадцати языков Орлов не знал, но какой-то внутренней крестьянской сутью понимал, что дело выгодное здесь затевают иностранцы.
