— Она красивая, — сказала Лиля. Без злобы. Просто факт.

— Да.

— И умная?

Я подумал секунду.

— да.

Лиля кивнула. Медленно. Потом взяла стакан, отпила, поставила обратно.

— Понятно, — сказала она.

— Пахомов, — прошептала Лена, подойдя ко мне и притянув мою голову к себе.

Глаза блестят — не от злости, от любопытства. Коктейль ее сбил.

— Колись.

— О чём.

— Откуда ты всё это умеешь? Бокс, английский учить начал. Теперь ещё и это. — Кивок на ковш. — Ты вообще кто такой, Пахомов?

Я посмотрел в её расширенные зрачки. В них отражалась ночник на столе и он и были бездонные.

— Был похищен инопланетянами, — сказал я серьёзно. — Работал у них барменом. Теперь могу сделать коктейль из чего угодно, включая табуретку.

Она смотрела секунду. Потом засмеялась — тихо, запрокинув голову.

— Инопланетяне, значит.

— Суровые ребята. Много требовали. Зато научили.

Она снова посмотрела на меня — долго. С тем выражением, которое я уже начинал узнавать. Как будто пытается разглядеть в этом Пахомове того старого Игоря, с которым ходила в школу с первого класса. И не находит. И не знает — радоваться этому или нет.

— Когда-нибудь скажешь правду?

— Когда-нибудь.

Она помолчала.

— Ладно. Подожду.

Отвернулась к столу. Взяла огурец, откусила, стала смотреть, как Федя с Мариной кружатся под медляк. Профиль серьёзный. Корона — как обычно, чуть набекрень.

Я покосился в сторону Лили.

Она смотрела на нас. Не на Лену — на меня.

Влад что-то говорил ей на ухо. Она кивала.

Не слушала.

Я вышел на кухню за льдом — коктейль стал теплыйя в ковше, а народ уже требовал добавки.Захожу в зал.

Лена на диване. Рядом один из Шуриков — тот, что обкуренный. В руке у него беломорина забитая , дымится. И Лена тянется. Пальцы у неё уже почти у папиросы— ещё секунда, и возьмёт.

У меня внутри щёлкнуло. Не страх — злость. Да что за хрень куда же тебя тянет малолетка .

Я шагнул через комнату в три шага. Выбил косяк из руки Шурика — он пролетел по ковру, задымился. Шурик заморгал, не понимая, что произошло.

— Ты охренел, — сказал я тихо.

— Игорек, она сама попросила...

— Я тебе сейчас этот косякв глотку забью. Ты кому это даёшь? Ты вообще видишь, кого накуриваешь?

— Да она ж сама...

— Заткнись.

Я поднял руку. Шурик втянул голову в плечи.

— Ты кто такой, — сказала Ленка громко. Голос звенит, зрачки плавают. Коктейль уже догнал. — Ты мне кто, Пахомов?

В комнате повисла тишина. Федя с Мариной остановились. Модерн Токинг долбил в пустоту.

— Лен. Сядь.

— Не сяду. Ты что мне, отец? Муж? Ты мне никто! — Она шагнула ко мне. Слегка качнувшись. — Я что хочу, то и делаю. Поняла? Понял, Пахомов?

— Я понял. Сядь.

— А чего ты за мной бегаешь тогда? Чего ты мне нянька, а? Беги к Лиле своей! Я ж вижу, как ты на неё смотришь! Вот и беги! Что ты со мной-то таскаешься, раз у тебя тут эта сидит в свитере своём голубом?

Краем глаза — Лиля. Смотрит в стол. Щеки красные. Влад рядом делает вид, что ничего не слышит.

— Лена.

— Что «Лена»?! Я Лена! Да! А ты — трус! Ты сам не знаешь, чего хочешь! То целуешь, то дистанцию! То одной, то другой! Думаешь, я не вижу?!

Я взял её за плечи. Крепко. Не грубо — но так, чтоб держалась.

— Всё. Хватит. Поехали.

— Никуда я с тобой не поеду!

— Поедешь.

Она рванулась — слабо, пьяно. Я её удержал.

И тут она обмякла. Вся, разом. Руки повисли, голова упала мне на грудь. Заплакала — тихо, без звука, только плечи дрожат.

— Пахомов... — шепчет. — Пахомов, я домой не хочу...

— Знаю.

— Меня... родители там... с разговорами своими... я не могу сейчас... я пьяная, они меня убьют...

— Знаю, Лен. Знаю.

Федя подошёл. Шёпотом:

— Игорёк, можно в спальнгю. Там кровать, родительская.

— Спасибо.

— Да не за что. Ты её это... убери, пока Шурики ещё чего не подсунули.

Я обвёл глазами комнату. Лиля по-прежнему смотрела в стол. Только один раз, на секунду — подняла взгляд. Встретились глазами. Она тут же отвернулась. НВлад что-то говорил ей. Она кивала.

Повёл Лену в маленькую комнату.

Она шла сама, но тяжело — опиралась на меня всем весом, ноги путались. В комнате — кровать, ковёр на стене, полка с книгами «Библиотека всемирной литературы». Запах чужого постельного белья и чужого дома.

Я посадил её на кровать. Стал снимать тапочки.

— Пахомов...

— Молчи.

— Я тебе... я тебе сейчас...

— Лен, ложись.

атье. Уложил её на подушку, накрыл пледом, который лежал в ногах.

Хотел встать — она схватила меня за рукав.

— Не уходи.

— Я здесь.

— Побудь.

Я сел на край кровати.

Она потянулась ко мне — медленно, неловко, по-пьяному. Обняла за шею. И полезла целоваться.

Губы горячие, пахнет вишнёвым ликёром и сигаретами, не её. Тело под платьем — близко, слишком близко. Одно движение — и всё.

Секунду я сидел не двигаясь. В голове — одна мысль, очень чёткая:

Второй раз я на эти грабли не наступлю.

С Лилей уже прошёл. Помнил, чем кончилосьЛена пьяная. Совсем. Её сейчас можно взять — и она не вспомнит утром половину. Но я-то вспомню всё. И она вспомнит потом. И это будет не «мы были близки», а «он меня, пьяную, в чужой квартире».

Нет. Не так.

Я мягко отстранил её. Не оттолкнул — отвёл. Она поморгала, не поняла.

— Ты меня не хочешь?

— Хочу. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что ты сейчас не ты.

— А когда я — я?

— Завтра. Если вспомнишь.

Она смотрела на меня пьяными глазами. Пыталась собрать мысль.

— Пахомов, ты... ты странный.

— Знаю.

— Нормальный бы...

— Я не нормальный, Лен. Спи.

Я лёг рядом. Поверх пледа. Обнял — одной рукой, через одеяло. Так, чтоб она чувствовала: я здесь, я не ушёл. Но не так, чтоб дать ей повод.

Она уткнулась лицом мне в плечо. Замолчала.

Я лежал, смотрел в потолок. На потолке — свет от проезжающих машин. За стенкой — приглушённый Modern Talking, смех, звон посуды. Обычный вечер. Почти.

Она задышала ровнее. Я думал — уснула.

Потом — тихо, уже проваливаясь:

— Пахомов...

— А.

— Ты сволочь.

— Знаю.

— Настоящая сволочь...

— Ага.

— Почему с тобой... так... хорошо...

Я не ответил.

Она засопела. Уснула.

Я лежал ещё минут десять. Потом осторожно высвободил руку, укрыл её плотнее, встал.

На пороге обернулся.

Она спала — как спят выпившие девчонки семнадцати лет: ресницы подрагивают, губы чуть приоткрыты, волосы чёрным веером на подушке. Без короны. Без маски. Просто — девочка.

Сволочь, значит. Ну, сволочь.

Я тихо закрыл дверь.

В комнате гуляли уже вяло. Шурики дремали. Блондинки красили губы. Федя с Мариной слились в кресле в единое целое и не шевелились.

Лили не было. Ушла — видимо, пока я был с Леной. Влад тоже пропал.

На столе — её недопитый стакан. С отпечатком помады на краю.

Я постоял секунду. Потом взял свою аляску, накинул на плечи и вышел на улицу

Мартовский воздух ударил в лицо. Мокрый, сырой, с запахом оттаявшей земли. Звёзды сквозь дымку. Где-то трамвай звенит.

Я стоял и думал: вот и отпраздновали

Это проклятие быть со взрослой башкой в мире детей.

Дверь подъезда гулко хлопнула, и на свет уличного фонаря вышли Лиля и Влад. Я сделал шаг навстречу. Несмотря на весь свой мажорный вид, Влад казался парнем вполне адекватным, и я решил закрепить контакт.

— Привет. Извини, если в комнате вышло резковато, — я первым протянул ему руку. Влад улыбнулся и крепко ответил на рукопожатие. Его ладонь была твердой, со свежими мозолями