Продавщица наконец подняла глаза. Посмотрела на меня не добрее, но внимательнее.

— Какой брать будешь?

— Вот этот. С розами.

— Пять восемьдесят.

Я отдал деньги. Руки не дрожали, но пальцы были холодные — не от мороза, от напряжения. Почти половины моих пятнадцати рублей не стало в одну секунду.

— Спасибо, — сказал я ей. Потом повернулся, посмотрел на женщину в ушанке. — И вам.

Она коротко кивнула, не улыбнувшись. И отвела глаза.

Я вышел из магазина с новой коробкой под мышкой. Две минуты спустя уже спускался обратно к Кате — аккуратно, не бегом, потому что уронить сейчас второй торт было бы уже не смешно, а чёрный юмор.

Она сидела там же, где я её оставил. «Птичье молоко» держала на коленях обеими руками. Увидела меня — и на лице её промелькнуло короткое, почти невозможное: она не верила, что я вернусь. Она сидела тут всё это время и ждала, и, может быть, уже придумывала, как будет возвращаться домой без торта и без меня.

Что-то во мне сдвинулось ещё на одну ступеньку.

— Вставай. Помогу.

Я подставил ей локоть. Она встала, коротко ахнула, наступив на правую ногу.

— Обопрись.

Мы пошли. Она хромала, закусывая губу на каждой неровности, и цеплялась за мой рукав маленькой рукой в вязаной варежке. Я держал новый торт в другой руке, на отлёте, подальше от её головы. Вторая коробка — разбитая — так и осталась лежать у обочины. Ни она, ни я про неё не сказали ни слова.

ЛиАЗ пришёл набитый под завязку. Вечерний час пик — все с работы. Мы протиснулись в середину. Я держал коробку с тортом высоко над головой, чтобы не раздавили, а Катя вцепилась в мой рукав — нога у неё явно болела, на каждой кочке она закусывала губу.

Первые пять минут мы ехали молча. Она просто смотрела в мутное, заиндевевшее окно, и я видел, как по щеке всё ещё скатывается одинокая слеза. Потом она глубоко вздохнула, вытерла лицо ладонью и посмотрела на меня.

— Слушай… — начала она тихо, перекрикивая рёв двигателя. — Ты зачем это сделал?

Я открыл рот — и закрыл.

Вот тебе и вопрос. Короткий, простой, детский. И у меня на него нет ответа.

Я мог бы отшутиться. Сказать про карму, про «не захотел быть девятым», про то, что всё равно мимо шёл. Все эти фразы уже сложились в голове, готовые к употреблению. Старые отработанные формулы взрослого человека, который привык никого не подпускать близко.

Я посмотрел на неё сверху вниз. В этом свете она казалась совсем прозрачной. Четырнадцать лет. Она считала прохожих. Восемь человек прошли мимо. Она считала — и сидела.

— Знаешь, — сказал я медленно, — я сам не до конца понимаю. Час назад меня один крепкий парень схватил за руку, и я ему чуть локоть не сломал. Без малейших сомнений. А сейчас стою над тобой — и сомневаюсь. Вроде всё правильно делаю, а внутри спорю сам с собой. Глупо, да?

Она моргнула. Такого ответа точно не ожидала.

— Не глупо.

Помолчали.

Я сам удивился, как это прозвучало. Я не собирался этого говорить. Оно вышло раньше, чем я успел его остановить и переформулировать в обычную взрослую плоскую шутку.

Катя смотрела на меня очень серьёзно.

— Тебя как зовут?

— Игорь.

— Я Катя. — Пауза. — Игорь, ты какой-то странный. Не в плохом смысле. Просто ты говоришь… не как парни говорят.

Я усмехнулся.

— Это долгая история. А ты в какой школе учишься?

Она коротко, почти обиженно усмехнулась.

— Я не в школе. Я на втором курсе иняза. Английское отделение.

Я чуть не дёрнулся, едва не задев тортом потолок.

— Английское? Серьёзно?

— Ну да. — Она удивлённо моргнула. — А что ты так подпрыгнул?

— Да так… Мир тесен.

Я отвернулся на секунду к окну. За стеклом плыл чёрный вечерний город, фонари, снег. Внутри у меня шла быстрая работа. Вот оно. То самое, что я искал весь день. Живой носитель. Второй курс иняза. Я полчаса назад стоял в сугробе и думал про репетитора — и вот он, сидит рядом, хромает, держит конфеты двумя руками.

Если бы не разбитый торт — я бы её не встретил.

Мне даже смешно стало на секунду.

— Мне английский нужен, — сказал я, снова повернувшись к ней. — До зарезу нужен. Не школьный. Живой.

Катя посмотрела с недоверием.

— Тебе? Зачем? В иняз собрался поступать?

— Для дела, Кать. Для очень большого дела.

Я помолчал. Сейчас должен был прозвучать следующий шаг. Предложить. И я поймал себя на том, что мне некомфортно его делать. Я, мужик, который в своей прошлой жизни спокойно влезал на бирже туда куда макар телят не гоонял, — сейчас не могу спокойно предложить девочке час английского в неделю. Потому что впервые за весь день я о чём-то прошу. И это зависит не от меня.

Ну ладно. Депрессивная позиция, Игорь Дмитриевич. Вы сами её выбирали полчаса назад.

— Слушай. А у тебя устная практика часто бывает?

— По средам и пятницам. Мы там только на языке и говорим. — Она вздохнула. — Только группа слабая. Я там иногда сама себе собеседник.

— А если я буду твоим собеседником? — Я посмотрел ей в глаза. — Ты мне — час английского в неделю, просто разговор обо всём. Я тебе — рубль за занятие.

Она замерла. Даже про боль в ноге, кажется, забыла. Рубль в час — это были деньги. Не огромные, но настоящие.

— Ты это серьёзно сейчас? — прошептала она. — Ты меня час назад увидел.

— Серьёзно.

— Игорь… — она запнулась. — Ты мне торт купил. Ты мне конфеты отдал. Ты со мной в автобусе едешь. И ещё деньги платить хочешь? Это слишком. Я так не могу.

— Можешь. Это разные вещи. Торт — это потому что я не хотел быть хорошим. А уроки — это работа. Твоё время, твои знания. За работу платят. Иначе это не работа, а одолжение, а я одолжений не беру.

Она опустила глаза на коробку «Птичьего молока» у себя в руках. Долго молчала. Автобус качнуло — она машинально схватилась за мой рукав второй рукой и тут же отпустила.

— Я… не знаю. Мне надо бабушку спросить.

— Спроси.

— Правда спрошу, — она посмотрела на меня, и в этом взгляде не было ни готового «да», ни готового «нет». Было взрослое «подумаю». — Ты не обидишься, если она скажет нет?

— Не обижусь. Это твоё решение и её. Я просто предложил.

Она кивнула. И впервые за весь этот вечер в её глазах промелькнуло что-то кроме страха за разбитый торт — не радость ещё, но тень её.

— Наша остановка, — сказала она, кивнув на выход. — Пошли, а то затрут.

Я помог ей выбраться из автобуса, бережно прижимая торт к груди. Мы вышли в темноту Южного микрорайона, где горел каждый третий фонарь. Снег под ногами уже не скрипел, а хрустел — ниже тридцати, однозначно.

Катя шла, опираясь на мою руку, и молчала. Но молчала уже иначе — не тем молчанием, с каким сидела в снегу. В этом молчании был свой вес, своё взрослое «я думаю».

Когда я дотащил её до самой квартиры, она не дала мне уйти. Буквально заставила зайти:

— Ты обязан попить с нами чая! Пожалуйста!

В прихожей зажёгся свет.

— Бабушка! — крикнула она вглубь коридора. — Ты не поверишь, что случилось!

Катя распахнула дверь и ввалилась в прихожую, припадая на больную ногу, но бережно прижимая к груди коробку с тортом. Начала тараторить — весело, сбивчиво, — про то, как упала, как я появился, как всё обошлось.

Я зашёл следом, прикрыл за собой дверь — и сразу, с порога, квартира начала рассказывать про себя.

Запах шёл тяжёлый, слоистый, из тех, что не выветривается годами: валокордин, старая мебель, пыль от ковров, слабый дух вчерашнего борща с кухни и — поверх всего — сладковатый парфюм, жирный, с нотой ванили. Парфюм был свежий. Кто-то полчаса назад обильно брызнулся перед приходом гостей.

Прихожая была тесная, но не бедная. Полированная тёмная тумбочка, зеркало в резной раме, крючки для одежды с латунными шариками. На тумбочке — блюдце с горкой таблеток в блистерах, пузырёк с корвалолом, зачем-то тут же — расчёска с запутавшимся седым волосом. Декорации для гостей: вот, мол, как старушка живёт, всё время на лекарствах. На полу коврик — потёртый, но чистый, видно, что его только что пропылесосили. Руками Кати, конечно.