— На сто не на сто, — осторожно ответил я. — Но иногда кажется, что да.

— И что ты видишь? — спросила Ира. — Когда на нас смотришь — что видишь?

Хороший вопрос. Слишком хороший для семнадцатилетней девчонки с кокетливым свитером.

Я посмотрел на них по очереди. Федя с его практичностью. Олег, который изо всех сил пытается казаться взрослым и не замечает, что уже им становится. Ира, которая умнее, чем показывает. Лиля, которая...

— Нормальных людей вижу, — сказал я. — Это редкость, если разобраться.

Ира посмотрела на меня секунду. Потом кивнула — коротко, как будто ответ её устроил — и снова потянулась к стакану.

Олег выдохнул. Незаметно, но я услышал.

— Пойдём на веранду? — тихо спросила Лиля, наклонившись к моему уху. — Там звёзды сейчас...

На веранде было холодно — мороз немедленно укусил за щёки — но после жара печи это было почти приятно. Сквозь застеклённые рамы было видно, как огромные сосны качают головами на фоне иссиня-чёрного неба. Звёзды висели так низко, что казалось — дотянешься рукой.

Игорь гормонами не душил внутри меня. Что редкость.

— Знаешь, — Лиля прислонилась к перилам, глядя на меня. — Ты правда другой. Виталик тебя до сих пор вспоминает. Злится, но говорит — у тебя взгляд, как у человека, как у киллера.

— Виталик преувеличивает.

— Нет. — Она помолчала. —. Ты там, за столом у нас, с майором разговаривал — я думала, тебя сейчас закроют его все боятся . А ты сидел как ни в чём не бывало и «Буратино» пил.

— Страшно было, — честно сказал я.

— Не было видно.

— Ну и хорошо.

Она посмотрела на меня внимательно. Между нами было сантиметров десять, и Игорь потихоньку заводился

Ну? — настаивал он. — Ну?

Заткнись, — привычно ответил я.

Да сколько можно!

Я сказал — заткнись.

Пауза.

Ладно, — сдался он. Но ты сам потом пожалеешь.

Я не стал с ним спорить. Просто взял Лилю за руку — она не убрала, только пальцы чуть сжались — и мы оба смотрели на сосны, на звёзды, на этот огромный тихий февраль над Хабаровском.

Иногда не нужно ничего говорить. Иногда достаточно просто стоять рядом и дышать одним воздухом.

Малолетка внутри тяжело вздохнул и, кажется, немного успокоился.

Когда мы вернулись, Олег с Ирой уже сидели на одном диване. Ира смеялась, запрокинув голову, Олег что-то рассказывал с таким вдохновением, будто читал поэму. Федя спал в кресле у камина — сидя, с полупустым стаканом в руке, по всем законам физики не выпадая.

— О! — крикнул Олег. — Звёзды пересчитали?

— Все, — сказал я.

— Много?

— Много.

Я сел в кресло напротив Феди. Лиля устроилась на подлокотнике, положила руку на моё плечо — легко, как будто так и надо.

За окном стояла хабаровская ночь. Чёрная, морозная, с соснами и звёздами. В доме было тепло, пахло дымом и едой, магнитофон хрипел немецким синтезатором.

Малолетка внутри молчал. Доволен был, судя по всему.

Старик тоже молчал. Просто смотрел в огонь и думал о том, что иногда один такой вечер стоит больше, чем годы правильных решений.

— Игорь, — тихо сказала Лиля, наклонившись к уху. — Спасибо, что приехал.

— Спасибо, что позвала.

Федя во сне что-то пробормотал — неразборчиво, но убеждённо. Мы с Лилей переглянулись.

Я закрыл глаза.

Жизнь — штука странная, — подумал Игорь.

Да, — согласился Я

Когда Федя окончательно захрапел в кресле, а Олег с Ирой куда-то растворились — негромко, без объявлений, просто в какой-то момент их не стало — в комнате осталось только потрескивание дров и приглушенный хрип магнитофона.

Лиля погасила верхний свет. Осталась только печь — живая, рыжая, с тенями, которые ходили по стенам.

Она села рядом. Не на подлокотник — рядом, на диван, близко. Плечо к плечу.

Некоторое время мы просто молчали. Я слушал, как трещат дрова, и чувствовал тепло — не от печи, а то, которое было между нами, в этих десяти сантиметрах, которых уже почти не было.

— Ты знаешь, — сказала она тихо, не поворачиваясь, — я когда тебя позвала сюда... я не думала, что так получится.

— Как — так?

Она помолчала.

— Спокойно. Обычно всё как-то... громче. Суетливее. А с тобой — тихо. И не скучно при этом.

Игорь испуганно внутри меня не произнёс ни слова. Просто ждал — даже он почувствовал, что сейчас не надо.

Я повернулся к ней. Она тоже повернулась — медленно, как будто нарочно не торопилась.

Близко.

— Ты боишься? — спросила она. Тихо, без насмешки — честный вопрос.

— Нет, — ответил я.

— Врёшь.

— Немного, — согласился я.

Она чуть улыбнулась. Потом убрала волосы с плеча — небрежно, привычным жестом — и я понял, что это не первый раз, когда она вот так сидит в полутёмной комнате с кем-то. Это не было плохо. Это просто было правдой.

— Ты умеешь молчать, — сказала она. — Другие всё время что-то говорят. Доказывают что-то. А ты просто... есть.

Я не ответил.

Она сама сократила эти последние сантиметры — просто чуть подалась вперёд, и её лоб коснулся моего плеча. Я почувствовал, как она выдохнула — медленно, как будто отпустила что-то, что держала весь вечер.

Я поднял руку и убрал волосы с её лица.

Она подняла голову.

Между нами не было ничего — ни воздуха, ни слов, ни времени.

Игорь внутри замер.

Просто тишина.

Печь потрескивала. Тени ходили по стенам. Магнитофон хрипел что-то далёкое

Федя проснулся около двух ночи, долго смотрел в потолок, потом негромко сказал в темноту:

— Есть кто живой?

Никто не ответил.

Он пожал плечами, завернулся в чей-то брошенный свитер и снова закрыл глаза.

За окном стояла хабаровская ночь. Чёрная, морозная, со звёздами и соснами. И полная тишина

Пробуждение в заснеженном посёлке стало для меня настоящим ударом. Пока дом спал тяжёлым сном, я воевал с собственными мыслями.

Странное это чувство — ощущать себя изменником по отношению к женщине, которую ты ещё даже не встретил в этой реальности. Моя жена из «того» будущего была для меня константой, якорем, а здесь... здесь была Лиля. Девчонка шестнадцати лет, искренняя, тёплая, пахнущая чистым телом и девичьими мечтами. Взрослый во мне кричал о косяке, о моральном долге, а молодой организм просто жил и кайфовал. Этот когнитивный диссонанс гнал меня из тёплой постели на мороз.

Занять тело — лучшее лекарство от рефлексии, особенно когда тебе семьдесят в голове и шестнадцать в плечах. Я реанимировал печь, слушая, как жадно гудит огонь. Потом взгляд упал на приземистый сруб в ста метрах — баню. Таскать воду из колонки, пробиваясь через сугробы, рубить заиндевевшие поленья, выгребать старую золу — я делал всё это с каким-то остервенением. Мороз щипал кожу, пар вырывался изо рта густыми клубами, а я всё кидал и кидал снег, стараясь выветрить из памяти тепло Лилиного тела.

Мне было стыдно. Стыдно перед той, будущей. И неловко перед этой, настоящей.

Молодёжь спала долго. «Агдам» в сочетании с дачным воздухом сработал как мощное снотворное. Труд немного отвлёк, но страх перед встречей с Лилей остался. Как смотреть ей в глаза? Что говорить?

Лиля проснулась только к десяти.

Вышла на крыльцо — растрёпанная, в моем свитере, который был ей явно велик, щурясь от яркого зимнего солнца. Увидела меня, по пояс в снегу и с лопатой, и просто улыбнулась. Обычной, светлой улыбкой, в которой не было ни грамма претензии или тяжести.

— Привет, — сказала она так легко, будто ничего экстраординарного ночью не произошло. — Завтракать будем?

— Буду, — осторожно ответил я, ожидая продолжения.

Продолжения не последовало. Она просто развернулась и пошла в дом.

Я воткнул лопату в сугроб и пошёл следом.

На кухне она уже гремела кастрюлей. Я сел на табурет и смотрел на неё — ждал. Взрослые женщины в таких ситуациях обычно дают понять, что вопросы будут. Много вопросов. Лиля достала хлеб, поставила чайник и спросила: