— Иду, — глухо ответил я. Голос предательски дрогнул. — Просто прикидывал, сколько нам ещё в этом навозе ковыряться, пока лепестки роз не начнут пахнуть.

Ленка захлопала своими ресницами, на которых уже начали оседать снежинки.

— Чего? — искренне не поняла она. — Какая роза? Какие лепестки? Ты перегрелся у батареи, что ли?

Твою мать... Конечно, она не поняла. Для неё «роза» — это то, что дарят на 8 Марта, а «навоз» — это то, что на даче у бабушки. Она живёт здесь и сейчас, и для неё этот холод, это собрание и эта школа — единственная реальность.

Красоты на один квадратный метр в этом классе было хоть завались. Вот только на страже этой красоты стояли не только тёплые колготки, но и советская мораль, этика и та самая комсомольская сознательность, которая сейчас заставит нас час слушать бред о заветах Ильича.

Я развернулся и пошёл за ней в душное нутро школы. Нужно было что-то решать. Я построю своё «яблоко» прямо здесь, посреди этой мерзлоты. И начну я, пожалуй, с того, что научусь контролировать этот чёртов гормональный фон. Иначе сойду с ума раньше, чем доживу до первых кооперативов.

Комсомольское собрание... Ну что ж, послушаем. В конце концов, это отличная тренировка для того, чтобы держать лицо, когда внутри у тебя бушует шторм из цинизма прошлого и химии настоящего.

….Домой я шел, едва переставляя ноги. Из ушей разве что пар не шел. Голодный как собака, злой и вымотанный.

Комсомольское собрание в актовом зале — это был первый круг ада. Лидера класса, девчонку, «разбирали» за то, что её видели курящей со взрослыми. Сначала гимн, потом девятнадцать минут тягучего, как смола, вранья. Голосовали «за» исключение или выговор все, я один воздержался. Просто рука не поднялась участвовать в этом цирке.

А на выходе — понеслось. Десятиклассники, возомнившие себя хозяевами жизни, решили поиграть в «ГТО» и начали сбивать с ног девятиклассников. Девчонки визжали и крыли их матом, пацаны молча вставали с пола, вытирая пыль с формы. Я увернуться не успел. Меня просто смело этой толпой, и я позорно задрал ноги, растянувшись на грязном линолеуме под общий хохот.

И тут меня переклинило. Твою мать, сколько можно?!

Я не стал вставать по-человечески. Закинул ноги назад и, пружинисто вскочив на четвереньки в стиле Спайдермена, рванул на ближайшую парочку «атлетов». Врезался в них головой, как баран — в грудь, в руки, куда придётся. Острый комсомольский значок на чьём-то пиджаке полоснул меня по лбу, но мне было плевать. Один, самый умный, отлетел в сторону с ошарашенным видом, а во второго я вцепился мёртвой хваткой.

Парень оказался не из слабых. Видимо, борец — он грамотно перехватил мои руки, подмял под себя и начал душить, прижимая к полу. Дыхалка у моего пятнадцатилетнего тела была ни к чёрту, в глазах начало темнеть...

— Что здесь происходит?! — резкий голос директора разрезал шум драки.

В итоге — пол-урока на меня орали в кабинете. Переросток-десятиклассник оказался сыночком какой-то важной училки. Стандартный набор угроз: исключение из комсомола, ПТУ, волчий билет.

В класс я вполз уже на автопилоте. Царапина во весь лоб, левый глаз заплывает, форма в пыли. Сел на последнюю парту, привалился к ненавистной жарящей батарее и уставился в одну точку.

— Пахомов! — голос учителя резанул по ушам. — Мало того, что опоздал, так ещё и сидишь бездельничаешь! Бери ручку и пиши задание!

Я поднял на неё тяжёлый взгляд. В нём было столько накопленной за десятилетия желчи и усталости, что она осеклась. Видимо, увидела в глазах школьника что-то такое, чего не должно быть в ребенке пятнадцать лет. Она тут же отвернулась к доске и начала лихорадочно что-то писать.

Ненавижу. Как же я всё это ненавижу.

Через пять минут на парту спланировала записка. Я развернул её и замер. На клочке бумаги из тетрадки в клеточку был нарисован смайлик. Две точки и скобка. И короткий вопрос: «Ты как?».

В 1985 году смайлики не рисовали. Это был привет из моего будущего. Я поднял глаза и встретился взглядом с Ленкой. Она сидела впереди слева и смотрела на меня с такой искренней тревогой, что комок в горле встал.

— Гайдина! На доску смотри! — прикрикнула училка.

Ленка резко отвернулась, а я почувствовал, как ярость начинает понемногу отступать. Смена обстановки, эта нелепая записка... Я взял ручку. Ладно. Поиграем в ученика ещё немного.

Решив больше не дразнить гусей, я молча отсидел оставшиеся уроки. Теперь я шёл домой, и в голове крутилась одна-единственная мысль: надо валить в ПТУ. Без вариантов. Формулы, теоремы, даты — всё это стерлось за десятилетия другой жизни. Выучить эту херню заново, сидя за партой с малолетками? Нереально. В ПТУ хотя бы дадут профессию и отстанут с высшей математикой. Плюс надо срочно искать работу и заниматься спортом. Как можно было так запустить это тело? Дыхалки нет, мышцы — кисель, один удар десятиклассника — и я в ауте. Стыдно, Пахомов, стыдно.

— Пахомов, подожди!

Я обернулся. Меня догоняла Ленка.

Вот как у них это получается? Обыкновенное советское пальто с куцым кроличьим воротником, какая-то простая вязаная шапка, обычные сапоги-скороходы... Но идёт — как королева по подиуму. В школе у неё всегда была строгая коса, а сейчас — грива волос распущена по плечам. И точно — глаза подведены, губы тронуты помадой. Когда успела?

Спокойно, сказал я себе. Она просто человек. Просто девочка. Не надо.

Но второй голос — тот, что помоложе и поглупее — уже вовсю ухмылялся где-то в районе солнечного сплетения.

— Извини, Лен, достали эти уроды, психанул... Да ещё и химичка взъелась, — ответил я, стараясь, чтобы голос не звучал слишком хрипло. — А записка... Спасибо. Смайлик — это было в тему.

— Смайлик? — она смешно сморщила носик. — Что это за слово такое дурацкое? Я просто рожицу нарисовала, чтобы ты не кис.

— Ну и правильно сделала.

Мы пошли рядом. Она молчала, я молчал. Пар от дыхания смешивался в воздухе и таял. Молчание было нормальным — не неловким, а таким, когда двое просто идут и не мешают друг другу думать.

— Ты сегодня странный, — сказала она наконец. — Не ты вовсе. Прическа другая, дерзишь, ходишь иначе. И в драку полез первым — ты раньше так не делал.

— Раньше много чего не делал.

— И что изменилось?

Я покосился на неё. Что изменилось. Ну да, отличный вопрос. Объяснить, что в голове сейчас живёт семидесятипятилетний мужик с израильским паспортом и биржевым опытом? Или что я уже видел, как рассыпается всё то, что эти люди считают нерушимым?

— Проснулся, — сказал я коротко.

— Как так?

— Буквально. Лёг спать одним, проснулся другим. Бывает.

Она хмыкнула, но не отстала:

— И что теперь?

— Теперь надо приводить себя в порядок. — Я машинально потрогал заплывший глаз и поморщился. — Начну с того, что перестану получать по лицу.

Она засмеялась — коротко, но по-настоящему. Не из вежливости.

— Разумно, — сказала она. — А ещё?

— Работу найду. Спортом займусь. Математику подтяну.

— Математику? — она удивлённо приподняла бровь. — Ты же её терпеть не мог. Ещё в прошлом году говорил, что она тебе в жизни не пригодится.

— В прошлом году я был дураком.

Она снова засмеялась. И на этот раз чуть дольше.

Стоп, сказал внутри циник. Не разгоняйся. Тебе не нужна дружба с походами в кино и держанием за ручку. Тебе нужна математика, деньги и боксёрская груша. В таком порядке.

Знаю, ответил я ему. Но она смеётся хорошо.

Это не аргумент.

Нет. Но всё равно хорошо.

Мы дошли до перекрёстка. Здесь нам было в разные стороны — я знал это по памяти, хотя память была чужой.

— Слушай, — вдруг сказала она, — я понимаю, ты много пропустил. Хочешь, я помогу тебе по математике?

Я остановился.

Вот оно, сказал циник. Теперь думай головой, а не гормонами. Что ты с этого имеешь? Репетитор бесплатно — это уже неплохо. Она отличница. Серьёзно — соглашайся и не выпендривайся.