Аня тоже не осталась без обновок. Она выбрала себе пару новых блуз, тёплую юбку из тонкой шерсти и изящный, но практичный жилет с множеством карманов. Когда мы проходили мимо ювелирных витрин, она задерживалась, разглядывая заколки с блестящими камешками, ожерелья из речного жемчуга, браслеты с гравировкой. Она примеряла некоторые украшения, вертелась перед зеркалом, но в итоге возвращала их продавцам.
— Зачем они мне? — сказала она, когда я спросил, не хочет ли она что-нибудь купить. — Все эти побрякушки — просто блестящий мусор. А ты, — она ткнула меня пальцем в грудь, — сделаешь мне настоящий артефакт. Такой, какого ни у кого нет. Правда?
— Правда, — улыбнулся я. — Обещаю.
Сергей всё это время страдал молча, но красноречиво. Его нагрузили сумками и свёртками, как вьючного мула, и он брёл за нами с выражением вселенской скорби на морде. Когда Аня затащила нас десятую по счёту лавку, он издал глухой стон, похожий на рык раненого зверя.
— Сколько можно? — проворчал он пока слышал это только я, перекладывая сумки из одной руки в другую.
— Терпи, Серёж, — хмыкнул я, хлопнув его по плечу. — Это ещё цветочки. Ягодки будут, когда мы пойдём выбирать ткани для штор на хутор.
Он посмотрел на меня с таким ужасом, что я чуть не расхохотался в голос. Впрочем, я и сам тащил пару объёмистых свёртков, так что вполне разделял его страдания, хоть и не подавал виду.
Наконец, закупив всё необходимое, мы вернулись к «Золотому Якорю» — той самой таверне, где мы оставили повозку и Бурю. «Золотой Якорь» был заведением среднего пошиба, расположенным на одной из улиц, примыкавших к Внешнему рынку. Двухэтажное здание с конюшней на заднем дворе, вывеской в виде позолоченного якоря (который, честно говоря, давно уже облупился) и недавно нанятым вечно сонным конюхом по имени Томас. Томас — пожилой мужик с редкой седой бородой и вечной трубочкой в зубах — встретил нас радушно, помог загрузить покупки в повозку и заверил, что Буря чувствует себя превосходно.
Буря, наша кобыла, действительно выглядела довольной: она лениво жевала овёс из торбы и даже не повела ухом, когда мы сгружали тюки. Я потрепал её по холке, шепнул пару ласковых слов, и мы, оставив повозку под присмотром Томаса, отправились гулять дальше.
Вечерело. «Солнце», то есть тот самый огромный жёлтый кристалл на вершине пирамиды, начинало тускнеть, окрашивая небосвод в нежно-розовые и оранжевые тона, а затем и в глубокую синеву, на которой уже проступали первые бледные точки звёзд. Тени от колонн и статуй вытянулись, словно гигантские пальцы, тянущиеся к горизонту. Воздух стал прохладнее, наполнившись ароматами вечерних цветов, что распускались в садах, и лёгким запахом дыма от жаровен, которые зажигали уличные торговцы.
Мы неспешно шли по широким мостовым, вымощенным всё тем же серым камнем с зеленоватыми прожилками мха, что был повсюду в Аргонисе. Камни были отполированы до блеска тысячами ног, и в свете зажигавшихся магических фонарей (эти фонари, к слову, представляли собой металлические столбы с навершиями в виде стеклянных шаров, внутри которых виседи светящиеся кристаллы средних размеров, подвешенные на тонких цепочках) они отливали янтарной медью. Улицы постепенно заполнялись вечерней публикой: парочками, вышедшими на променад, дамами в длинных платьях с кружевными воротниками, кавалерами в камзолах, купцами в добротных кафтанах, спешащими по своим делам, и, конечно, уличными музыкантами. Один такой менестрель (худощавый с длинными серебристыми волосами, заплетёнными в косу, в поношенном, но чистом зелёном камзоле) сидел на складном стульчике у стены и перебирал струны лютни, напевая что-то грустное и протяжное о потерянной любви и далёких осколках. Его голос был тихим, но чистым, и несколько прохожих остановились послушать, бросив в раскрытый футляр у его ног пару медяков.
Далее мы купили пару свечек и отправились к тому самому место у края пирамиды, где год назад развеяли прах моего учителя, Григория. Место было популярным для подобных целей и тут и там стояло множество цветов, с сгоревшими и догоравшими свечками. Сейчас же, по совпадению, кроме нас тут никого не было. Пока Скарлетт с Сергеем стояли в сторонке, мы с Аней зажгли наши свечки, поставили их у огромной дыры в дворцовой стене и немного помолились за упокой души отца моей званой сестры, закрыв глаза. После «минуты» молчания, когда к этому место подошла какая-то пожилая пара, Аня вытерла одинокую слезу, улыбнулась, взяла меня за руку и мы отправились дальше.
Я шел рядом с Аней, держа её под руку, и время от времени поглядывал на Скарлетт, которая шла чуть впереди, а Сергей был позади нас. Хобгоблинша всё ещё была под впечатлением от столицы и пекарни «Лимонная Корочка», и теперь, когда мы приближались к одному из входов в королевские висячие сады, её красные глаза горели любопытством.
Вход в сады, к которому мы подошли, представлял собой высокую арочную конструкцию из белого мрамора, увитую плющом и какими-то вьющимися растениями с мелкими алыми цветами, издававшими сладкий, чуть пряный аромат. Арка была обрамлена двумя колоннами, на вершинах которых сидели каменные грифоны с расправленными крыльями — стражники сада. За аркой начиналась широкая лестница, выложенная из того же белого мрамора, но уже с вкраплениями розового кварца, что придавало ступеням в закатном свете тёплый, почти живой оттенок. По бокам лестницы журчали небольшие фонтаны: вода стекала по каменным чашам, украшенным изображениями рыб и водяных лилий, и её тихое журчание смешивалось с отдалённым шумом города.
Мы поднялись по лестнице и оказались на первой террасе садов. Висячие сады Аргониса были, пожалуй, одним из самых удивительных мест, которые я когда-либо видел, каждый раз не переставая восхищаться местными красотами. Они располагались на нескольких уровнях и были подвешены на массивных каменных консолях. Эти консоли были украшены резьбой: листья, виноградные лозы, фигуры танцующих нимф и сатиров, и казалось, что сады действительно парят в воздухе. Почва на террасах была насыпана поверх специальных каменных коробов, и в ней росли самые разнообразные растения: от обычных яблонь и груш до экзотических деревьев с золотистыми плодами и кустов с цветами всех оттенков радуги. Дорожки были выложены гравием, хрустевшим под ногами, и окаймлены низкими живыми изгородями из самшита. Тут и там стояли мраморные скамейки, на которых сидели парочки и просто отдыхающие горожане, наслаждаясь видом.
Этот грандиозный сад — воистину один из символов столицы и всего королевства.
Именно этот вид и заставил Скарлетт замереть на месте, едва мы вышли на первую обзорную площадку. Её рот приоткрылся, а рубиновые глаза, казалось, стали ещё больше, чем обычно. Я видел, как она медленно, словно во сне, подошла к краю террасы, где стояли низкие каменные перила, увитые плющом, и уставилась вниз. Отсюда открывался вид на весь нижний ярус города: на бесконечные крыши, на извивающиеся улочки, на дымящие трубы мастерских, на крошечные фигурки людей и повозок, движущихся внизу. А с другой стороны этого сада, далеко вверху, над всеми нами возвышалась центральная колонна — та самая, что уходила в небо на головокружительную высоту и где жила королевская семья.
Но главное зрелище было впереди. Мы прошли дальше, поднявшись ещё на один ярус по изящной винтовой лестнице, словно вырезанной прямо в скале и украшенной барельефами, изображавшими сцены из легенд о богах: вот Агнбер куёт молнию для своего друга Молторма, вот Талариэль усмиряет волны, вот Легилиус вершит суд над грешниками…
Лестница привела нас на ещё более просторную террасу, которая, казалось, выступала прямо над бездной. Здесь перила были коваными, из чёрного железа, с изящными завитками, и за ними открывался вид, от которого захватывало дух.
Центральная колонна пирамиды, основание которой уходило глубоко в недра «скалы» с одной стороны и в небосвод с другой, здесь, на этом уровне, была видна во всём своём величии. Она была не просто каменной глыбой — это был сложный архитектурный шедевр, оставленный нам древними. Колонна будто была облицована полированным гранитом. Отсюда было не видно, но как мне рассказывали, по всей её поверхности, насколько хватало глаз, были вырезаны гигантские письмена: руны, символы и целые строки на древнем языке, который я не мог прочесть. Эти письмена были инкрустированы каким-то светящимся материалом (возможно, тем же жёлтым кристаллом, только в пылевидной форме), и они пульсировали мягким еле видимым светом, словно живое сердце пирамиды. Колонна уходила вверх, в самое небо, и там, на высоте, которую я оценил, как сто пятьдесят этажей, если не больше, на её вершине покоился огромный жёлтый кристалл. Часть его торчала из-под свода дворца, а большая часть шла еще выше.
