Дварфы переглянулись. Родрик хмыкнул, а Владислав едва заметно покачал головой.

— Молодость, — произнёс Владислав, и в его голосе не было осуждения, скорее лёгкая усмешка. — Тратить драгоценную магическую ёмкость на объяснения, которые можно было бы просто приложить на пергаменте? Ну, впрочем, дело твоё.

Они кивнули, не став настаивать на своей точке зрения об эффективности, списали все на молодость и неопытность. В конце концов, я был ещё очень юн, а дварфы жили столетиями и повидали множество мастеров, чьи странные причуды с возрастом либо превращались в гениальные инновации, либо тихо угасали, забытые вместе с их творцами. Но даже снисходительность, с которой они, казалось, отнеслись к моему расточительству, не помешала им искренне похвалить меня. Родрик хлопнул меня по плечу своей тяжёлой, как кузнечный молот, ладонью, да так, что я едва не присел.

— Ты хорошо поработал, парень, — прогудел он. — В твоём клинке чувствуется душа. А душа — это то, чего не купишь ни за какие деньги. Многие рунные кузнецы и архимаги всю жизнь гонятся за чистотой линий и мощью чар, но забывают вложить в металл частицу себя. Ты этого не забыл.

Владислав добавил, поглаживая одну из своих трёх седых кос:

— Именно так. Технике можно научиться, но искру таланта не подделать. И знаешь, что я тебе скажу? — его умные глаза блеснули. — Приходи к нам в Каменные Твердыни. Это далеко на севере, в горном мире-осколке, где пики пронзают облака, а в глубинах горят жаркие горны. Приходи и посети наши кузни. Мы покажем тебе, как работаем мы, дварфы, и, может быть, чему-то научим, а заодно и сами присмотримся к твоим методам. Уверен, нам будет что обсудить у наковальни. Просто скажи стражи наши имена и немного подожди.

Я на мгновение потерял дар речи. Приглашение в Каменные Твердыни — это было неслыханно. Дварфы вообще мало кого приглашали в свои поселения, предпочитая самим выходить наружу во внешний мир или жить в чужих странах, получая разрешение там на проживание, работу или добычу ресурсов. Свои же, часто подземные, города они держали на замке для чужаков, ревностно оберегая секреты мастерства и богатства, что копились там поколениями. Однако они уважали чужие таланты и для истинных мастеров, способных поразить их воображение, могли сделать исключение. И вот теперь они делали это исключение для меня — простого парня из Зорени.

Я не стал отказываться. Да и как можно было отказаться от такого предложения? Это был шанс не просто увидеть легендарные кузни дварфов, но и, возможно, перенять крупицу их древних знаний. Я представлял себе эти подземные чертоги: бесконечные ряды наковален, освещённых не факелами, а собственным светом раскалённого металла и магических кристаллов; величественные горны, в которых бурлит лава, питающая пламя; стены, украшенные искусной резьбой, изображающей историю клана и подвиги великих предков. Я представлял запах: смесь горячего камня, масла, угля и какого-то особого, острого духа, присущего только подгорным жителям.

— Благодарю, мастера, — произнёс я, чувствуя, как голос предательски дрогнул от волнения. — Это великая честь для меня. Я обязательно зайду к вам, как только смогу и буду проходить рядом.

Я пожал им руки. Ладонь Родрика была словно выкована из того же металла, что и его доспех: твёрдая, мозолистая, с въевшейся в кожу угольной пылью. Ладонь Владислава — суше, но с той же несокрушимой силой, присущей народу, что веками живёт в толще гор. Мы попрощались, и дварфы, кивнув мне на прощание, растворились в толпе, чтобы присоединиться к своим соплеменникам, которые шумно праздновали победу. Я слышал, как они затянули какую-то гортанную песню на своём языке, и эхо их голосов ещё долго разносилось над яблоневым садом.

А дальше мы с Гракхом и Ург Варгом покинули фестиваль в сопровождении Василия Фёдоровича. Я бросил последний взгляд на фонтан со статуей Агнбера, где юный эмиссар с молоточком всё так же безмолвно взирал на бьющие из наковальни водяные брызги. Мне показалось, что в сумерках его лицо обрело едва заметную улыбку. Может, просто игра света? А может, бог и впрямь был доволен мной сегодня. Нам было пора домой, чтобы сообщить Ане и остальным о нашей победе.

Толпа к тому времени уже изрядно поредела, но оставшиеся гуляки всё ещё пили, пели и танцевали, не желая, чтобы этот чудесный день заканчивался. Небо над пирамидальной громадой Аргониса давно окрасилось в темно-синие тона, и центральный кристалл, что днём сиял ослепительным золотом, теперь приглушённо мерцал, готовясь уступая тысячам голубых звёзд. Воздух наполнился вечерней прохладой, принёсшей с собой ароматы увядающих цветов и влажной земли. Мы шли по мощёным дорожкам висячих садов, и наши шаги эхом отдавались в тишине, нарушаемой лишь отдалённым смехом и музыкой.

Василий Фёдорович шагал рядом со мной, довольно поглаживая бороду. В его глазах горел огонёк предвкушения: он, как опытный купец, уже прикидывал, какие выгоды сулит нам это третье место. Гракх, усталый, но довольный, время от времени поглядывал на меня с плохо скрываемым уважением. Ург Варг, напротив, был задумчив и молчалив, но в его взгляде, обращённом ко мне, читалось что-то новое — словно он впервые увидел во мне не просто хозяина или эксцентричного ребёнка, но и достойного, равного, пускай и человека.

Я предвкушал, как Аня, услышав новости, захлопает в ладоши и бросится мне на шею, как я поглажу шейку милого лисёнка или украдкой головку Сил. Сергей же просто кивнёт и скажет что-нибудь вроде: «Я и не сомневался». Безымянная хобгоблинша же вряд ли поймет суть, но порадуется вместе с нами общей атмосфере. Надо бы придумать Аней ей имя.

От всех этих мыслей на душе становилось тепло и спокойно. Сегодня мы победили. И это было только начало.

Альдрих Вейс сидел в своем кабинете, разгребая гору почты, что накопилась за последние дни. Комната, служившая ему и убежищем, и командным пунктом, располагалась в глубине небольшого особняка на окраине Аргониса, что арендовал для него Синдикат почти за бесценок у обязанного им чем-то дворянина, подальше от любопытных глаз и ушей уличных зевак. Это было просторное помещение с высоким потолком, отделанное панелями из тёмного, почти чёрного дерева, которое, казалось, впитывало в себя весь свет. Единственное узкое окно, забранное витражом с гербом Синдиката (переплетёнными золотыми кольцами на алом фоне) пропускало лишь тусклые, окрашенные в багровые и медовые тона утренние лучи, ложившиеся на массивный письменный стол, где боролись за господство с магической лампой.

«Хмм, уже наступило утро?»

Стол этот был завален свитками, запечатанными конвертами с восковыми печатями, гроссбухами в кожаных переплётах и отдельными листками с пометками. В воздухе витал тяжёлый запах старой бумаги, чернил, воска и едва уловимый аромат дорогого табака, который Вейс изредка курил, когда требовалось успокоить нервы или обдумать особенно сложный ход.

Стены кабинета украшали не картины, а функциональные предметы: карта Королевства Серебряных Шпилей с воткнутыми в неё разноцветными булавками, отмечавшими, по всей видимости, активы, членов и агентов Синдиката; полка с рядами одинаковых на вид папок, каждая из которых имела свой номер и цветной ярлычок; и небольшой, но внушительный сейф в углу, сделанный из тускло поблёскивающего металла и покрытый сложной вязью рунных цепочек. В углу, рядом с сейфом, стоял узкий столик с графином воды и одиноким стаканом: Вейс не любил, чтобы его отвлекали во время работы, и потому даже слугам редко дозволялось входить сюда.

Сам старик, глава местного филиала Синдиката Магических Сокровищ, восседал в высоком кресле с резной спинкой, обитой тёмно-зелёным бархатом. Это был мужчина лет пятидесяти с небольшим, чья внешность говорила о долгих годах, проведённых в кабинетной борьбе и тайных интригах. У него было бледное, немного одутловатое лицо с резкими, словно высеченными из камня, чертами. Глубоко посаженные серые глаза, острые и внимательные, как у хищной птицы, смотрели на мир с выражением вечного, немного усталого превосходства. Тонкие губы были плотно сжаты, образуя прямую линию, а на высоком лбу залегли морщины — следы бессонных ночей и напряжённых раздумий. Его волосы, некогда, вероятно, чёрные, теперь были захвачены сединой, и он носил их аккуратно зачёсанными назад, что лишь подчёркивало его высокий лоб. Сейчас одет он был в строгий, но дорогой сюртук из тёмно-серой шерсти с серебряными пуговицами в виде крошечных свитков. На пальце правой руки поблёскивал массивный перстень с тёмным сапфиром: не просто украшение, а, судя по слабому свечению, мощный защитный артефакт.