Я установил конструкцию на верстак в кузне и, отступив на шаг, начал наблюдать. Никакой регулировки мощности я не предусмотрел, так что процесс шёл сам собой. Я периодически подходил и прикладывал руку то к одной решётке, то к другой.

Минута… пять… десять…

Правая решётка стала заметно прохладной на ощупь, почти холодной. Левая же, наоборот, ощутимо потеплела, но не до горячего состояния, а скорее до приятно-тёплого, как нагретая солнцем стена. Процесс шёл, но не слишком интенсивно.

— Хм… неплохо для первого раза, — пробормотал я, поглаживая подбородок. — Осталось только собрать коробку.

Я решил не мудрить и сделать корпус из камня и глины — доступных материалов, которые к тому же хорошо держали температуру. До вечера я, при помощи Гракха, который таскал камни и месил глину, соорудил небольшую тумбу. Внутри было полое пространство примерно в ведро объёмом — литров двенадцать, не больше. В заднюю стенку я вмуровал свою конструкцию так, чтобы «холодная» решётка смотрела внутрь, а «тёплая» — наружу, в мастерскую, для отвода тепла. Снаружи тумбу я обмазал толстым слоем глины с песком и соломой, чтобы улучшить теплоизоляцию.

Когда всё было готово, я провёл тест. Поставил внутрь четыре глиняные кружки со свежезаваренным чаем, что одолжи у Ани, накрыл их крышками и плотно затворил импровизированную дверцу.

— Теперь ждать, — сказал я сам себе.

Прошло полчаса. За это время я успел немного прибраться, помыть руки и вернуться в дом, где Аня заканчивала укладку грибов, а Сергей развешивал последние связки сушёных трав. После я вернулся в кузню, открыл дверцу холодильника и засунул руку внутрь.

Холод. Заметный, устойчивый холод, как в погребе в прохладный день. Я взял одну из кружек, снял крышку и окунул палец. Чай был холодным. Не ледяным, не обжигающе-холодным, а именно прохладным, каким подают в жаркий день, чтобы утолить жажду.

— Получилось… — выдохнул я, чувствуя, как внутри разливается тепло гордости.

— Мой первый техно-магический рефрижератор. Правда, мощность невелика, чисто для охлаждения напитков и, может быть, скоропортящихся продуктов на день-два. Для полноценной морозилки, для мяса и рыбы, нужна будет конструкция помощнее и, скорее всего, с регулировкой мощности.

Вечер стоял душный, зной августа ещё не спал, и холодный чай пришелся как нельзя кстати. Я вышел, позвал Аню, Сергея и Гракха, который уже возился у сарая, пригласил всех в мою мастерскую.

Аня сделала первый глоток, зажмурилась от удовольствия и, повертев кружку в руках, спросила:

— Яр… это ты чего такого придумал? Чай-то студёный, а на улице жара. Как тебе удалось?

Я довольно улыбнулся, чувствуя себя фокусником, показывающим удачный трюк.

— Весь секрет в магии, сестрёнка.

— Да ну? — она недоверчиво прищурилась, но в глазах плясали смешинки. — И много таких чудес ты ещё можешь сотворить?

— Пока только вот эти четыре кружечки раз в пол часа, — честно признался я, делая глоток чая. — И эта модель не очень мощная, чисто напитки охлаждать. Но ты, Аня, даже не сомневайся. Скоро я смастерю что-то посолиднее, для нашей кухни и подвала. Сделаем там настоящий ледник, чтобы внутри была настоящая зореньская зима, чтобы мясо и овощи хранить месяцами, а не днями. Вот тогда и посмотрим.

Мы рассмеялись. Даже Сергей издал короткий горловой звук, похожий на смешок, а Гракх, сидящий на корточках у стены, цокнул челюстью, не слишком уж прихлёбывая свой холодный чай. Всё-таки людоящеры не шибко любили холод и всё холодное.

Вечер опускался на хутор, обещая тёплую летнюю ночь, а в руке у меня приятно холодила глиняная кружка — свидетельство того, что чудеса в этом мире возможны, если подойти к делу с головой и нужным усердием.

Утро следующего дня выдалось хмурым и прохладным. Сквозь мутное окно моей комнаты пробивался тусклый, молочный свет, какой бывает только в самом начале сентября, когда кристалл уже не хочет вставать рано, а небо лениво перебирает краски от густо-синего к серовато-голубому, словно нехотя уступая наступающему дню. Я приподнялся на локте, прислушиваясь к тишине в доме.

Сил всё ещё нежилась на своём сером овчинном одеяле, что лежало в углу на специально сколоченном для неё топчане, застеленном чистой холстиной. Девочка-кошка свернулась клубочком, поджав под себя пушистый чёрный хвост, и лишь уши с забавными кисточками то и дело подрагивали во сне, ловя какие-то неведомые мне звуки. Она лежала на боку, лицом к стене, и её бок мерно вздымался и опускался.

Я бесшумно сполз с кровати, ступая босыми ногами по холодному дощатому полу, и подошёл к ней. Остановился на секунду, глядя на её безмятежное лицо: пушистые чёрные волосы разметались по подушке, уши чуть прижались к голове, нос смешно морщился во сне, а из приоткрытого рта доносилось едва слышное посапывание. Вспомнилось, как она недавно смеялась от игры водяными рыбками, а после недовольная пряталась в кустах. Я протянул руку и осторожно, самыми кончиками пальцев, погладил её по голове, проведя по мягкой, тёплой шёрстке между ушек.

Сил немного дёрнулась, словно её ударило током. Уши прижались к голове, она зарылась мордочкой в одеяло, скорчив недовольную гримасу, и, что-то неразборчиво пробурчав во сне (что-то вроде «мням… не…»), спрятала голову ближе к стене, натянув одеяло на самые уши. Однако не вскочила, не зашипела и не убежала, как сделала бы ещё пару недель назад. Просто перевернулась на другой бок, поджав хвост, и продолжила сопеть.

Я усмехнулся, чувствуя, как на душе становится тепло.

— Ладно, спи, не буду тебе мешать, — прошептал я и, на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, вышел из комнаты.

Внизу было тихо. В сенях я плеснул в лицо ледяной воды из деревянной бадьи, фыркнул, растёр щёки и лоб ладонями. На кухне уже хлопотала Аня: она раздувала печь, ставила на огонь чугунок с остатками вчерашних щей. От печи тянуло теплом и уютом.

— Доброе утро, — поздоровался я, садясь за стол.

Аня обернулась, поправила выбившуюся из-под косынки прядь волос и улыбнулась:

— Выспался? Сил, небось, опять всю ночь на твоей постели просидела?

— Не, на своём одеяле спала, — ответил я, принимаясь за кашу. — она всё ещё дрыхнет.

— Ну и ладно, пусть отдыхает. Набегалась вчера по лесу.

Вскоре пришел и Гракх, тяжело ступая по половице. Лизард был уже облачён в свой привычный кожаный фартук, начищенный до блеска: он словно кожей чувствовал, что сегодня предстоит работа. Ящер молча принял от Ани миску и, устроившись в углу у печи, принялся за еду, изредка щёлкая челюстью.

Сергей также уже был на ногах: я слышал, как он возится во дворе, проверяя забор и обходя периметр. Этот верный охранник никогда не пренебрегал утренним патрулём.

Мы как раз закончили завтрак, когда со стороны дороги донёсся стук копыт и цоканье колёс по утрамбованной земле. Звук нарастал, приближаясь, и вскоре стих прямо перед нашим хутором. Я отставил кружку, вытер губы рукавом и переглянулся с Аней.

— Кого это принесло в такую рань? — настороженно спросила она.

— Пойду гляну, — ответил я, поднимаясь из-за стола.

Я вышел на крыльцо, прикрывая глаза ладонью от неярких сентябрьских лучей, и увидел карету, не роскошную, но и не бедную: тёмно-синий, почти чёрный кузов с каким-то гербом. Кони (пара ухоженных, с холёными гривами) нетерпеливо перебирали ногами, пофыркивая и косясь на незнакомое место (наш хутор). Возница, сухой мужичок в кожаном картузе, ловко спрыгнул с козел и откинул подножку.

Из кареты первым выбрался седой мужчина лет сорока-пятидесяти, с аккуратно подстриженной бородкой с проседью, в тёмно-зелёном сюртуке добротного сукна. На поясе — массивная серебряная цепочка, на пальце — простой серебряный перстень-печатка без камня. Лицо ухоженное, с тонкими морщинками в уголках глаз, взгляд цепкий, оценивающий, но не враждебный. Он поправил воротник, оглядел хутор, задержав взгляд на кузне, и кивнул сам себе, словно удовлетворённый увиденным.