В толпе начали звучать удивлённые и уже откровенно восторженные охи, ахи и вздохи. Я видел, как переглядываются между собой кузнецы, как одобрительно кивает какой-то седой маг в лиловой мантии, как Иван Молот со скрещенными руками впечатлено кивает моей работе, как на верхних трибунах удовлетворённо смеется магистр Королевской Гильдии Артефактов (Альвиан Стеллар), как мой собственный торговый партнер, Василий Федорович, стоявший в тени, аплодирует мне с улыбкой на устах (я заметил его только сейчас). Но я ещё не закончил: у меня был припасён последний, завершающий аккорд.

— Однако и это ещё не всё, — продолжил я, и моя рука сама собой скользнула к поясу.

Пальцы нащупали тёплую, обмотанную тёмной кожей поверхность: ножны, что всё это время висели на моём ремне, надёжно закреплённые простой, но крепкой стальной пряжкой. Я отстегнул их одним движением. Ножны не были чем-то выдающимся на первый взгляд: простая форма, повторяющая изгиб клинка, сшитая из толстой кожи и усиленная двумя стальными полосами по краям. Никаких драгоценных камней, никакой позолоты или замысловатых узоров. Но именно в этой простоте и крылась хитрость, в виде скрытых вшитых зачарованных пластин.

— Эти ножны, — произнёс я, поднимая их так, чтобы все могли видеть, — идут в неотъемлемом комплекте с этим мечом. Они не просто футляр для хранения. Они — его дом, его кузница покоя.

Я сделал небольшую паузу, обводя взглядом лица судей. Верховный жрец храма Агнбера подался вперёд, и его глаза, казалось, заглядывали мне прямо в душу. Архимаг Тереза Ясный Поток нахмурилась. И, наконец, сам король Эдмунд II — все внимательно смотрели и ждали дальнейших моих слов.

— Способность этих ножен проста, но, поверьте, не менее важна, — продолжал я. — После битвы, когда клинок затупится о вражеские доспехи, мечи или кости, когда его лезвие покроется зазубринами и потеряет свою смертоносную остроту, когда сталь даст трещины или руны, покроются царапинами, достаточно просто вложить меч в эти ножны. И к утру, или даже раньше, в зависимости от тяжести повреждений, он снова будет готов к бою. Ножны восстанавливают остроту клинка, впитывая и направляя магию духа, заключённого в мече, на его же собственное лезвие. Это как дать воину отдых после тяжёлого сражения.

Я замолчал, и в воздухе повисла новое безмолвие. Я чувствовал на себе взгляды десятков глаз, чувствовал, как пот тонкой струйкой стекает по спине под моим парадным костюмом, как сердце бухает где-то в висках. И тогда, не говоря больше ни слова, я ловко, одним отточенным движением, вонзил клинок в его ножны.

Раздался негромкий, но отчётливый, чистый звук «шшшиньк», похожий на вздох облегчения. Сталь вошла в кожу идеально, без малейшего зазора. Вроде бы представление удалось, и я надеялся, что зрители это оценили. Я поднял голову, расправил плечи и, глядя прямо на королевскую ложу, произнёс финальные слова:

— На этом всё, господа и дамы. Это и есть артефакт, сотворённый кузней «Алая Подкова». Это и есть «Клинок Агнбера».

Я поклонился. Медленно, глубоко, как того требовал этикет: прижав правую руку к груди и слегка согнув левую ногу. Мой поклон был адресован и толпе, заполнившей трибуны, и королю с его свитой — архимагесе Терезе, чьё лицо, обрамлённое локонами, выражало благосклонное удивление, и Верховному жрецу, чей взгляд теперь светился одобрением, и остальным судьям, каждый из которых по-своему реагировал на увиденное.

И тогда тишина взорвалась.

Сначала робко, словно первые капли дождя, захлопал кто-то на дальних трибунах. Затем к нему присоединился другой, третий, и вот уже вся толпа взорвалась шквалом аплодисментов. Люди вскакивали со своих мест, хлопали в ладоши так, что у меня зазвенело в ушах, выкрикивали моё имя и название кузни. «Алая Подкова!», «Яр Громов!», «Слава молодому мастеру!» — доносилось со всех сторон. Я видел, как мои недавние соперники (Иван Молот, чьё лицо выражало смесь уважения и зависти, и Родрик, чопорно, но искренне кивающий мне) тоже хлопали. Даже пару судей, как мне показалось, не удержались и подались порыву, одобрительно кивая и переглядываясь между собой. Какой-то другой дварф-кузнец, не учувствовавший в фестивале и вовсе топнул ногой и, приложив ко рту ладони, прогудел: «Добротная работа, парень!»

Я стоял, ошеломлённый, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Это был не триумф, нет. Это было нечто большее — признание. Признание меня, тринадцатилетнего мальчишки из глухого хутора, из глухой деревни на отшибе королевства, признание моей работы, моего труда, моего мастерства. Я не знал, куда девать руки, и просто стоял, сжимая в одной ладони ножны с мечом, а другой неловко помахивая толпе.

Но затем король Эдмунд II поднял руку.

Этот жест был прост, но властен. Он не был резким или грубым: скорее, спокойным и уверенным движением человека, привыкшего повелевать. И аплодисменты тут же стихли, словно обрезанные невидимым ножом. Толпа замерла в ожидании. Король, не отрывая от меня взгляда, что-то тихо сказал судьям, стоявшим рядом. Верховный жрец склонил голову, соглашаясь. Тереза Ясный Поток поправила мантию и кивнула. Какой-то другой судья хмыкнул и скрестил руки на груди. И тогда вся процессия (король, судьи и несколько стражников в парадных доспехах, сиявших серебром и синей эмалью) начала спускаться с королевского помоста. Их шаги гулко отдавались по каменным плитам, и каждый шаг, казалось, отдавался у меня в груди.

Они приближались ко мне. Я стоял, замерев, не смея пошевелиться. Старый правитель подошёл почти вплотную. От него пахло дорогими благовониями: сандалом и чем-то ещё, едва уловимым, похожим на запах грозы. Его пронзительные глаза изучали меня с ног до головы, и я почувствовал себя букашкой под увеличительным стеклом. Но я не отвёл взгляда, помня наставления Степана о том, что честному человеку нечего скрывать.

— Юный мастер, — произнёс король, и его голос, низкий и бархатистый, разнёсся по притихшему саду, — не соблаговолишь ли ты дать нам взглянуть на твоё творение поближе?

— Прошу вас, Ваше Величество, — с готовностью ответил я, и мой голос, к счастью, почти не дрожал. Я снова поклонился, на этот раз более коротко, и, взяв меч за ножны обеими руками, с величайшим почтением протянул его королю. Сталь и кожа, ещё хранившие тепло моей магии, легли в руки бывшего монарха.

Эдмунд II принял оружие. Он повертел его в руках, внимательно разглядывая ножны. Затем, не спеша, обхватил рукоять и медленно, с хищным шелестом стали, извлёк клинок из ножен. Его глаза, отражая свет от фонарей, заскользили по лезвию, по золотым рунам, по огненному опалу в навершии. Старик поднёс клинок к лицу, изучая заточку, проверил баланс, чуть покачивая меч в руке. Рядом с ним склонились судьи, и теперь они все вместе, словно стая мудрых воронов над диковинной вещью, тихо переговаривались, обмениваясь короткими, отрывистыми фразами. Один из судей осторожно постучал ногтем по стали у гарды, прислушался к звону и одобрительно крякнул. Верховный жрец провёл ладонью над клинком, не касаясь его, и его пальцы на мгновение окутало слабое красное свечение. Тереза проверила магическую структуру своим взглядом опытного мага и магией оценки.

А я просто стоял и ждал. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, но лицо я старался держать невозмутимым. Я не знал, что они скажут. Всё, что я мог сделать, я уже сделал. Теперь слово было за ними. И каждая секунда этого ожидания тянулась, словно вечность, наполненная тишиной, запахом яблонь, обуглившейся листвы, озона и блеском одежд высшего света.

Вначале слово взял верховный жрец храма Агнбера.

Он вышел чуть вперёд, и его высокая, чуть фигура на мгновение заслонила свет ближайших фонарей. В руках он держал необычный посох: древко из чёрного, как уголь, дерева венчала искусно выкованная голова саламандры, в глазницах которой тлели два маленьких, но ярких рубина. Когда он поднял руку, призывая к тишине, в воздухе словно разлилось тепло, а запах ладана и горячего металла стал гуще.