Гоблинский посох: скрученный, тёмный, с узловатыми наростами. На его поверхности всё ещё слабо проступали зеленоватые, болезненные письмена, что тускло фосфоресцировали, когда посох оказывался в тени. От него пахло старой плесенью, болотной гнилью и тонким, въедливым запахом сырой земли. Но теперь, когда он был в руках у знающего человека, от него исходило и ощущение скрытой, спящей силы.

— Это… — начал я, — трофей с гоблинского шамана, с которым мы столкнулись в остроге. Я подумал, что вам, как исследователю, будет интересно на него взглянуть. Он полежал у меня немного в мастерской, и я понял, что мне он без надобности, а у вас руки дойдут изучить, что это за артефакт такой.

Элиас Зольник, не говоря ни слова, протянул руку, но не коснулся посоха, а лишь повёл ладонью над ним, словно считывая тепло или ауру.

— Ай-яй-яй… — протянул он, и в его голосе слышался восторг исследователя, наткнувшегося на редкий экземпляр. — Это же… да тут целый спектр ядовитой магии. Гниль, разложение, замедление, или скорее наоборот, ускорение жизненных процессов… Интересно, очень интересно. Глаза старого алхимика просто загорелись восторгом, как у ребёнка, увидевшего новую игрушку.

Я дал ему немного полюбоваться находкой, а затем, усмехнувшись, добавил:

— Это ещё не всё. Я привёз вам и другие трофеи, из того же шалаша. Сухие синие магические грибы, несколько мешочков с травами, какие-то порошки в кубышках, два потрёпанных амулета, странноватые таблетки и один каменный нож с костяной рукоятью. Я с собой захватил их, подумал, что вам пригодятся для коллекции или исследований.

Я выложил на стол свёрток, в котором бережно нёс сушёные каким-то диковенным образом синие грибы, что удалось собрать в пещере на хуторе. Грибы были ломкими, как сухие листья, но всё ещё сохраняли слабый, тусклый «запах» маны.

Элиас бережно взял один из них, поднёс к свече, покрутил, понюхал. Его глаза, и без того блестевшие, загорелись ярче прежнего.

— Лунная печаль… — тихо произнёс Элиас, словно пробуя слово на вкус. — И не просто Лунная печаль, а пропитанная и приправленная странным составом для сохранения своих свойств. А эти таблетки, их состав требуется подробно изучить.

Иидя такую радость учителя, был рад, что подарок пришёлся по душе. Я лишь попросил его быть осторожнее в экспериментах с ними и рассказал учителю про тот эффект, что оказала одна из поглощенных таблеток на гоблинского колдуна.

После того, как страсти улеглись, и Элиас убрал дары подальше, мы вернулись к столу и ещё около часа пили чай, обсуждая последние новости. Я рассказал про свои успехи в изучении стихий. Элиас попросил меня показать, и я, встав посреди гостиной и выбрав свободное от хлама место, сосредоточился.

Повинуясь моей воле, воздух вокруг моей правой руки закрутился в миниатюрный вихрь, слегка шевеля волосы на голове. Затем, сменив фокус, я вытянул левую руку, и из полупустой кружки, стоящей на столе, поднялась тонкая струйка воды, закрутившись в спираль. В третьем жесте я топнул ногой, и частички пыли вздыбились в воздухе и образовав один небольшой комок послушно упали мне в руку. И, напоследок, отложив этот комок в сторону и сконцентрировавшись на собственной ладони, я заставил воздух над ней нагреться, до дрожащего марева и вспыхнуть небольшим красным огоньком.

Элиас смотрел на это с неподдельным изумлением. Он отложил чашку, снял очки, протёр их и снова надел.

— Невероятно… — прошептал он. — Голая воля, без жезлов, без амулетов, без заклинательных формул. Ты используешь магию, как дышишь благодаря своим артефактам, подозреваю. А так, считай в четырёх стихиях у тебя талант, а это… это редчайший дар для большинства, Яр. И опасный: не забывай об этом мальчик и не показывай кому попало.

— Я помню, учитель. Я стараюсь быть аккуратным.

Элиас кивнул, затем резво, на удивление бодро для своих лет, вскочил с места и скрылся в соседней комнате. Секунду спустя он вернулся, держа в руках очередной потрёпанный томик. Книга была переплетена в выцветший, когда-то, должно быть, серебристый или голубой, быть может даже синий коленкор, с потёртыми уголками и пятнами воска на обложке. Название почти стёрлось, но я разглядел буквы: «Ледяное дыхание: основы криомантии».

— Вот, — сказал Элиас, протягивая мне книгу. — Держи. Это последний из базовых томов по элементарным стихиям по нашей классификации: огонь, воздух, вода, земля, и теперь — хлад. Я полагаю, что с твоим уровнем понимания и умением комбинировать противоположности, а также инструментами, изучение холода и, как следствие, льда даст тебе ключ к целому пласту магии, который многие маги нем могут достичь даже за всю свою жизнь.

Я принял книгу, чувствуя её вес в руках и шероховатость старого переплёта. Поклонился.

— Спасибо, учитель. Я обязательно изучу её ещё до фестиваля.

— И приходите в гости на хутор. Мы с Аней, с Сергеем и остальными были бы рады вас видеть. У нас баня теперь есть, и место в доме найдётся. Я думаю, вам стоит отвлечься от этой каменной клетки на свежий воздух.

Элиас усмехнулся:

— Приглашение ещё раз принято. Как только закончу с предварительным анализом грибов и этого посоха, а также с написанием нового черновика, обязательно навещу вас. А теперь ступай. Уже вечереет, а тебе ещё до хутора путь неблизкий.

Я ещё раз поклонился, попрощался, и вышел во двор, где меня ждал волколюд и терпеливая Буря. Забравшись на облучок, я кинул взгляд на запад, куда нам надо было держать свой путь. В руках у меня была книга по магии льда, в голове — планы на фестиваль, а в сердце — тепло от встречи с учителем и осознание того, что день прошёл не зря. Пора было домой, а перед этим ещё раз заскочить на рынок за лакомствами для Ани, Сил и остальных. Ведь сегодня был хороший повод, чтобы отметить.

Первые лучи центрального кристалла, пробивающиеся сквозь мутное оконце, разбудили меня раньше обычного. Я приподнялся на постели, прислушиваясь к утренней тишине: где-то далеко перекликались петухи, во дворе фыркнула Буря, которую должно быть уже вывел Сергей на прогулку, а из-под двери тянуло утренней прохладой.

Сбросив одеяло, я спустил босые ноги на дощатый пол, поёжился от утренней прохлады, коснувшейся пяток, и быстро оделся. Натянул льняную рубаху, поверх неё — тот самый синий свитер, подаренный Аней, что чуть грел грудь, штаны из грубого сукна и подпоясался кожаным ремешком.

В сенях я плеснул в лицо пригоршню холодной воды из деревянной бадьи, растёр щёки и лоб ладонями, прогоняя остатки сна.

На столе уже стояла миска с кашей: простая пшёнка на молоке, сдобренная ложкой мёда и присыпанная сушёной малиной. Рядом лежал ломоть вчерашнего хлеба и кружка парного молока, что могло хранится и хранилось денек в прохладном подвале, но не более. Хотя из скисшего или простокваши можно было что-то приготовить, тот же хлеб. Аня уже встала, разогреть завтрак и готовилась к сегодняшнему дню. Я хмыкнул: ведь наивно полагал, что встал пусть и не первым, но хотя бы третьим.

Я быстро проглотил завтрак, стараясь не чавкать и не торопиться, чтобы не схватить икоту, и вышел во двор. На крыльце меня уже ждал Гракх — массивный, зелёно-серый лизард стоял, прислонившись плечом к косяку, и лениво пощёлкивал челюстью, разминая её.

«Эх, значит и не предпоследним…» — со смешком осознал сей факт я, хотя мог бы уже и догадаться: вряд ли ящер бы спал в кузне.

Его когтистые пальцы были сложены на груди, хвост нервно подёргивался, задевая землю. Увидев меня, он коротко мотнул головой в сторону кузни: готов, мол.

— Доброе утро, Гракх, — кивнул я зверолюду.

Тот в ответ лишь низко утробно рыкнул: обычное его приветствие: я уже привык к его немногословию.

Мы направились к мастерской, сложенное из самана и укреплённое дубовыми балками здание хранило утреннюю прохладу. Внутри пахло глиной, остывшим металлом и угольной пылью: уже давно родной, привычный запах.