— Сорок один, — тут же перебил его ставку я.

Да, у меня не точно не было с собой таких средств, однако я полагаю, что они примут аванс и расписку.

— Сорок один — раз!

Мужчина, скрытый плащом с капюшоном, раздраженно оскалился, но вновь поднял руку:

— Сорок два!

— Сорок три! — тут же отрезал я.

— Сорок четыре! — не сдавался мой аппонент.

— Сорок пять!

«В крайнем случае я могу оставить Урга в качестве гарантии…»

Темный коммерс расплылся в широчайшей, совершенно счастливой улыбке и, указав на меня пальцем, провозгласил:

— Сорок пять золотых — раз! Сорок пять — два! Сорок пять — три! Продано!

Он ударил молоточком по деревянному поддону, закрепляя сделку, и я почувствовал, как мир вокруг меня слегка покачнулся.

Только что я потратил огромную сумму и стал владельцем не только полуорка, но и хобгоблина-девочки.

Я опустил свой взгляд, и она смотрела на меня своими рубиновыми глазами из-за прутьев клетки, не понимая, что для неё все это значит.

«Надеюсь, я не выглядел слишком страшно верхом на полуорке…»

Утро началось, как и всегда: с первыми лучами света, что пробивались сквозь мутноватое оконце, разгоняя ночной сумрак. Я открыла глаза, прислушиваясь к привычным звукам: где-то вдалеке перекликались петухи (соседские, наши пока не завелись), с кухни уже доносился запах вчерашнего ужина, смешанный с прохладой утреннего воздуха, а в печи потрескивали догорающие угли В доме было тепло. Я потянулась, чувствуя, как хрустнули косточки после ночи на жесткой перине, и откинула одеяло.

Первым делом я накинула шерстяную шаль поверх ночной рубахи и выскользнула в общую горницу. В углу, у самой печи, на подстеленной кошме, свернувшись клубком, спал Гракх. Его зеленая чешуя тускло отсвечивала в полумраке, а хвост обвивал его собственное тело, словно одеяло. Я подошла поближе и легонько тронула его за плечо.

— Гракх, — позвала я негромко. — Вставай. Завтрак скоро.

Лизард вздрогнул, его веки медленно приподнялись, открывая мутные со сна глаза. Он зевнул, показав ряд острых зубов, и, прошипев что-то неразборчивое (кажется, приветствие на своем языке), начал подниматься, потягиваясь и разминая затёкшие конечности.

За окном уже шел Сергей. Серохвостый зверочеловек успел не только проснуться раньше всех, но и обойти участок, и проверить все ли в порядке. Он вошел в дом, увидев меня, поднял голову и коротко кивнув. Его янтарные глаза смотрели спокойно и приветливо.

— Доброе утро, Серёжа, — улыбнулась я ему.

Ответом мне была короткая, но теплая улыбка и легкое движение ушей.

Я принялась за хозяйство: развела огонь, поставила греть чугунок с водой, достала из погреба яйца, колбасу, зелень и сметану. Движения мои были выверены и точны: за многие недели я привыкла к этому дому и к этой кухне, и теперь каждое утро начиналось здесь с привычного ритуала.

— Сссейчасс я принесссу воды, — раздался сзади шипящий голос Гракха, и я услышала его тяжелые шаги к выходу.

Пока Гракх ходил к колодцу, Сергей отправился во двор колоть дрова (я слышала ритмичные удары топора снаружи), я быстро нарезала огурцы, помидоры и зелёный лук, смешала их со сметаной, щедро посолила и поперчила. Затем на большой сковороде зашипела нарезанная кусочками домашняя колбаса, и я ловко разбила сверху почти с десяток яиц.

Немного спустя мы уже сидели за столом: я, Гракх (который с видимым удовольствием наворачивал еду, аккуратно орудуя деревянной ложкой), сонный Яр и запоздало присоединившийся к нам Сергей, который успел наколоть целую гору дров и теперь уминал яичницу с не меньшим аппетитом. Сил, конечно, с нами не было. Пушистая проказница обычно просыпалась, и её появление походило на спектакль: она старалась незаметно проскользнуть мимо нас к выходу, делая вид, что её тут нет, и что она вообще-то тут гуляет сама по себе. Но я видела, как иногда она, перед тем, как сбежать, задерживается на пороге, бросив взгляд на плиту, где её ждала в мисочке её будещее порция еды. Кэтфолк уже начала доверять нам, но по-прежнему предпочитала есть отдельно, на улице, сидя на пеньке у крыльца.

— Вкуссно сссегодня, — прогудел Гракх, облизав ложку и отодвигая пустую тарелку.

— Рада, что тебе нравится, — улыбнулась я, приступая к своей порции.

Брат также поблагодарил меня и отправился переодеваться. Покончив с завтраком, я принялась убирать посуду, когда на кухню вошел Яр, уже одетый в свою походную одежду. Он был хмур и сосредоточен, как всегда перед дальней поездкой.

— Я поехал, — коротко бросил он, проверяя, на месте ли кошель. — Гракх, со мной.

Мы с Сергеем одновременно подняли головы. Я ополоснула руки от жира, вытирая их о передник и спросила:

— Далеко? — спросила я, хотя и так знала ответ.

— В Аргонис, на рынок рабов, — подтвердил Яр. — Нужны новые руки, а то мы скоро захлебнемся в заказах.

Он подошёл к клетке с маленьким энфилдом, на ходу присел и сунул руку в клетку, погладив того по голове. Щенок, уже успевший немного окрепнуть и привыкнуть к нам, радостно ткнулся носом в ладонь. Я смотрела на эту сцену и чувствовала, как на душе становится теплее. Удивительное зрелище. Сначала Сил, потом этот лисенок.

— Я возьму половину от того, что у нас есть, оставляю дом на тебя. — Яр поднялся и, позвав Гракха, вышел на улицу.

Через несколько минут я слышала, как заскрипели колёса повозки и как Буря, фыркнув, тронулась с места.

Я проводила их взглядом до поворота, пока повозка не скрылась в утренней дымке, и со вздохом вернулась к делам.

День обещал быть хлопотным, отчего-то на душе было неспокойно.

Остаток утра пролетел незаметно. Убрав со стола, я налила себе кружку компота и вышла во двор. Сергей уже носил дрова от места рубки в склад мастерской и к нам в дом, я помахала ему рукой, прежде чем направиться к небольшому загончику, который мы специально отгородили возле дома для того, чтобы наш лисенок проводил больше времени на улице и свежем воздухе.

Внутри, на подстилке из свежего сена, лежал он — наш маленький энфилд.

Щенок поднял голову, завидев меня, и радостно тявкнул, пытаясь встать на слабые ещё лапки. Он уже заметно окреп по сравнению с тем днём, когда мы принесли его из леса: тогда он был похож на тряпичную куклу, лёгкую и почти невесомую в руках. Теперь же его тело округлилось, шёрстка стала гуще и мягче, на руках вдоль предплечья проклёвывались первые настоящие пёрышки: корчено-белые. Глазки-бусинки смотрели на меня с любопытством и доверием.

— Привет, малыш, — я опустилась на корточки и протянула руку. Щенок тут же ткнулся в неё мокрым носом, а затем, сделав несколько неуверенных шагов, плюхнулся животом на землю, всем своим видом показывая, что он ждёт ласки и внимания. — Ну, пойдём, прогуляемся. Хватит тебе в загоне сидеть.

Я отворила дверцу, и щенок, обрадовавшись свободе, выбрался наружу. Первые несколько шагов он делал осторожно, смешно перебирая лапками, словно учился ходить заново. Через какое-то время, осмелев, он неуклюже побежал вперёд, подпрыгивая и забавно взбрыкивая задними лапами. Я засмеялась и пошла следом, не торопясь, чтобы он не испугался.

Мы вышли на лужайку перед домом, туда, где трава была ещё зелёной и мягкой. Кристалл уже разгорелся, но пекло не так, как в середине лета: в воздухе чувствовалась уже та особенная, прозрачная прохлада ранней осени, которая предвещала холода, но пока ещё нежно ласкала кожу.

Я села прямо на траву, подобрав под себя ноги, и стала наблюдать за щенком. Он ходил вокруг меня, временами останавливаясь, чтобы принюхаться к какому-нибудь особенно интересному листочку или жучку, а ещё чтобы посидеть и отдохнуть. В какой-то момент на его мордочку, прямо на нос, опустилась большая, пёстрая бабочка. Энфилд замер, скосив глаза на незваную гостью, и застыл в полной растерянности. Его носик смешно зашевелился, уши насторожились. Он, казалось, не знал, что делать. Бабочка сидела неподвижно, лениво поводя крыльями, словно раздумывая, куда лететь дальше.